Три года. Три долгих, мучительных года прошло с тех пор, как моя жизнь покатилась под откос, и каждый день был не просто похож на предыдущий, он был его отвратительным, ещё более убогим и беспросветным повторением. Раньше я смеялась над теми, кто торговал на рынке, считая их последними неудачниками, пылью под ногами, которую можно было просто смахнуть. Теперь я сама стала одной из них, частью этого жалкого, вонючего болота.
Мои пальцы, когда-то ухоженные, украшенные дорогим маникюром, теперь были красными, обветренными, грубыми от постоянного контакта с ледяной водой, грязью и вечным холодом, который пробирал до костей.
Я стояла за этим проклятым прилавком, обложенная горами липких, подгнивших фруктов и жухлых, сморщенных овощей, которые никто не хотел покупать, и с ненавистью, жгучей, разъедающей всё внутри, смотрела на каждого прохожего. Особенно бесили те, кто проходил мимо с видом сытого превосходства, с высокомерно поднятыми подбородками, небрежно бросая взгляды в мою сторону, словно на нечто отвратительное.
Мать… О, моя мать! Она была здесь, рядом, как вечное, невыносимое напоминание о моём падении, о каждом моём промахе. Её визгливый голос резал по ушам, пронзая мозг, когда она отчитывала меня за каждую мелочь, за каждую неудавшуюся продажу, за каждый мой взгляд, который, по её мнению, был недостаточно приветливым.
— Ну что ты стоишь, как столб! — шипела она, тыкая меня локтем в бок, словно кобылу, застывшую на месте. — Приветливее надо быть! Улыбайся! Улыбайся, я сказала! Или ты хочешь, чтобы мы с голоду померли?
Я стиснула зубы, чувствуя, как желчь подступает к горлу, горячая и горькая. Улыбаться? Кому?
Этим ничтожествам, которые покупают битые помидоры с гнилыми боками, выторговывая каждую копейку, словно отрывая её от сердца?
Им, чьи глаза пусты и безразличны, когда они пересчитывают мелочь в своих засаленных кошельках? Или может быть, самой себе, глядя на своё отражение?
Там я видела лишь уставшую, потрёпанную женщину, с потухшим взглядом, от которой не осталось и следа той Риты, что когда-то покоряла мужчин одним взглядом, одним изгибом губ, одной игривой улыбкой. Та Рита, которая верила в свою силу, которая ощущала себя королевой, давно сгинула.
Сын… Мой сын, которого я скинула отцу, как ненужный балласт, сразу после рождения. Как можно было так легко отказаться от собственного ребёнка?
Этот вопрос сжигал меня изнутри, но я гнала его прочь. Он стал той роковой ошибкой, тем чёрным пятном, которое и привело меня сюда, на этот проклятый рынок, в эту вонючую яму, полную отчаяния.
Я пыталась убедить себя, что поступила правильно, что так будет лучше для всех — для меня, для него, для его отца. Но иногда, по ночам, когда мать уже спала, тяжело сопя рядом, а за окном выла вьюга, разрывая тишину своим диким воем, я вспоминала его крошечное личико, его нежный, ещё младенческий запах, его крошечные пальчики, которые когда-то сжимали мои…
И тогда накатывало такое отчаяние, такая тоска, что хотелось выть, выть волком на луну, пока связки не разорвутся, пока лёгкие не опустеют. Это было не просто сожаление — это была жгучая, испепеляющая боль, осознание непоправимого.
В один из таких обычных, серых дней, когда небо затянули низкие, свинцовые тучи, а грязь под ногами чавкала от вечного моросящего дождя, когда я, кажется, достигла самого дна своего существования, мой взгляд зацепился за знакомый силуэт.
Она шла по другой стороне улицы, легко и непринужденно, словно порхая, её походка была такой лёгкой, что, казалось, она не касалась земли. Рядом с ней шёл Стас.
Я замерла, как статуя, сердце заколотилось где-то в горле, пытаясь убедить себя, что это мираж, что это игра больного воображения, что это не может быть правдой. Но нет, это были они.
Моя бывшая подружка Эльвира, которую я так старалась втоптать в грязь, уничтожить, стереть с лица земли. Она выглядела… сияющей. Чёрт бы её побрал!
Её волосы блестели на солнце, словно золотые нити, лёгкое пальто обнимало её идеальную фигуру, а улыбка была искренней, неподдельной, такой, какой я никогда не могла бы из себя выдавить.
Рядом с ней, словно верный пёс, шёл Стас. В его глазах я видела обожание, нежность, благоговение, которых он никогда не дарил мне, даже мимолетно. Это был взгляд, полный всепоглощающей любви, которую я мечтала получить, но так и не получила.
И тут я заметила детей. С ними были двое. Девочка лет трёх, с длинными светлыми косичками, которые подпрыгивали при каждом её шаге, держала Стаса за руку и звонко смеялась, её смех, похожий на колокольчики, разносился по улице, отравляя мне слух.
А в коляске, которую катила Эльвира, сидел мелкий пацан, укутанный в дорогие одеяльца, его крошечные ручки мирно покоились на перекладине. Ещё один. Ещё один выродок, которого она родила ему.
Всё внутри меня сжалось, превращаясь в тугой комок ненависти и жгучей зависти, который давил на грудь, не давая дышать. Мой взгляд скользнул по их счастливым, безмятежным лицам, по их дорогим, чистым одеждам, по уверенной походке, словно они владели всем миром, и я почувствовала, как меня накрывает волна ярости, такая сильная, что я едва удержалась, чтобы не закричать, не вырваться из-за прилавка и не броситься на них.
— Смотри, мам! — прошипела я, тыча грязным пальцем в их сторону, словно желая навлечь на них проклятие. — Смотри, это же дрянь Элька и мой Стас! Они счастливы… Счастливы, понимаешь?!
Мать подняла голову, её вечно недовольное лицо исказилось в гримасе удивления, а затем и злобы, не уступающей моей, её глаза сузились, а губы скривились. Она посмотрела на счастливую семью, а потом перевела взгляд на меня, будто сравнивая.
— Ох ты ж… — только и выдохнула она, словно из неё выбили воздух. — Страшная-то она какая. Посмотри на неё! Ты у меня краше в сто раз, Риточка. Куда ей до тебя!
Её слова, призванные утешить, лишь ещё больше разожгли мою ярость. Краше? К чему мне моя красота, если я стою в этой грязи, а она порхает, словно бабочка, рядом с моим мужчиной и его детьми?
Они прошли мимо, не заметив нас, не удостоив даже мимолётным взглядом. Для них мы были невидимыми, частью серой, безликой массы, которую они даже не удосуживались замечать. Мы были пустотой, тенями на обочине их сияющей жизни. И это добило меня окончательно. Это было хуже любого оскорбления, хуже любой пощёчины.
Я смотрела им вслед, пока их счастливые силуэты не скрылись за поворотом, растворяясь