— Да ну нет, но… Борис, я вообще-то княжна, если ты помнишь! Дарья Никитична Ростовская, и я…
— И ты можешь идти в баню! И кого я спасал⁈ — возмутился я и, вырвав руку, двинулся вперёд уже один.
— Ты не можешь посылать меня в баню! — послышалось мне вслед.
Я лишь поморщился. Уж не знаю, сколько она там в своей гордости простояла, но вскоре сзади послышались её торопливые шаги.
— Грецкий… Борис… Боря!
Она схватила меня за руку, и я обернулся с самой что ни на есть дворянской рожей. В общем, так уж и быть, я соизволил сделать вид, что внимательно её слушаю.
Заплаканной орке всё же пришлось проглотить свою гордость:
— Я… Мне страшно об этом говорить… А, к эльфячьей бабушке! — она мужественно шмыгнула, — Меня что-то звало сюда, как и в тот раз, когда ты зверя убил! И я шла сюда на этот зов!
— Что-то звало? Хм-м-м… Зов?
— Да.
— А как это… Голос? Наваждение? Тебя чем-то опоили? Гипноз?
Она растерялась от потока вопросов, поэтому только и смогла выдавить:
— Чей нос?
— Да не важно. То есть, ты не помнишь, как сюда добралась?
— Нет же, прекрасно помню! Всё так же. Сбежала из имения по старой иве у забора… Мои апартаменты огорожены, да, ещё и дружина стоит, — она вздохнула, — Эх, опять их накажут.
Я усмехнулся. И правильно, что накажут. Хорошие дружинники не должны дрыхнуть на посту.
— Ну, а потом я опять стащила лодку у того кабачника, он и не успел ничего мне сказать. И приплыла сюда.
— А чего не по мосту?
— Лев Геннадьевич… Ну, смотритель имеет право меня остановить, даже силой, — она смутилась, — И я боялась, что убью его.
— В общем, и в прошлый раз, и в этот, тебя что-то сюда притянуло… и тебя тут чуть не убили.
— Да. Я шла сюда и понимала, что делаю, но не могла остановиться! — она снова чуть не заплакала, и я обнял её, — Это страшно! Когда смотришь на саму себя, будто зритель на спектакле.
— А тебе не кажется, что это…
Орка, снова прижавшись ко мне, спрятала глаза. И, задрожав мелкой дрожью, нашла в себе силы сказать:
— Чёрная волшба, да.
Она притихла, а я осторожно огляделся. Вокруг дикий лес, деревья проглядывались шагов на пятьдесят, а дальше только заросли.
Убийца, проглотивший мой иолит не в то горло, ведь про кого-то говорил. Что кто-то ему сказал её… эээ… убить.
Дурень ты, Грецкий! Не кто-то, а чистокровные, он об этом ясно сказал. И это явно те же самые «радетели чистой эльфийской крови», которые меня одурманили в порубе.
«Стоит подождать, и сама придёшь», — так он сказал, носитель чёрной руны. И у зверя была чёрная руна… И у того орка на рынке тоже.
Повинуясь замаячившей мысли, я вдруг схватил княжну за плечи, заставив её выпрямиться. Синие глаза — два бездонных небесных омута, очерченные густыми ресницами — испуганно уставились на меня, когда я стал рассматривать девушку, будто заправский целитель.
Щёки, уши, волосы… Может, чёрная руна скрывается в смоляных волосах? Нет, нету.
Шея, плечи. Я рванул рубаху, едва не обнажив всю грудь… Нет, на груди тоже нету. Ох, и хороша!
— Ах! — мне тут же по щеке прилетела звонкая пощёчина, — Борис!
Я лишь поморщился, пока она запахивала и без того исстрадавшуюся одёжку, и продолжил как ни в чём не бывало осматривать её дальше. Развернул её пятой точкой, даже приподнял ногу.
— Ах! Боря… — только и промямлила орка, резко упав мне на руки.
Румянец покрыл её зелёные щёки, но я думал совершенно о другом. На первый взгляд никаких следов чёрных рун, лишь лёгкое алое мерцание её собственных на предплечьях.
Но перед моим внутренним взором, помимо отпечатавшейся в памяти девичьей груди, ещё маячил и воевода. Как он заходит в поруб и смывает чёрную руну. Тот, кто её оставил, надеялся, что я на неё… Наступлю?
— Простите, госпожа, — я тут же опустился перед ней на колено, схватив её за ногу, но орка уже особо не сопротивлялась, просто держась за меня.
Её щёки горели, и она неотрывно следила за моими руками, исследующими её тело.
Правая стопа? Ничего.
Левая? Тоже ниче… Стоп!
Я всё же успел поймать чёрный блик, который мелькнул, словно пятнышко перед уставшими от ночного чтения глазами. Да так и уставился на подошву сапога.
Смотрю прямо, ничего не вижу. Отвожу взгляд в сторону, и бликует проступающий через подошву чёрный символ.
— Дашенька, потерпите, — я потянул сапог, потом стянул с изящной ножки белый кружевной носок и стал рассматривать кусочек чёрной руны, будто прилипший к круглой зелёной пятке.
Княжна больше ничего не говорила. Всё-такая же румяная, она заворожённо наблюдала за мной, даже не пытаясь больше сопротивляться, и не сводила глаз с моих пальцев, оттягивающих её стопу.
У меня, конечно, появилось искушение проверить, насколько далеко она позволила бы мне зайти. Вот только дело-то посерьёзнее, чем казалось на первый взгляд…
Она где-то наступила на эту метку, и теперь легко поддавалась её зову. Не знаю, влияет ли целостность символа на силу заклинания, но её было достаточно, чтобы уже два раза затянуть княжну на эту сторону реки.
Задержав дыхание, я коснулся символа. Ничего… Потом потёр его, пытаясь оттереть, словно грязь, но тот прилип, словно чернила. Увлёкшись, я даже послюнявил палец, но и это результата не принесло.
Орка, заметив мои манипуляции, испуганно спросила:
— Что там? Ты что-то видишь? — она склонилась, но, естественно, ничего не увидела, — Что тут⁈
Я как раз задумался над тем, стоит ли ей признаваться, как княжна, вернув себе самообладание, стала одеваться обратно. При этом она беззастенчиво опиралась на меня бедром, и я с самоудовлетворением понял, что мне, как мужчине, теперь было позволено больше обычного.
— Показалось, — сказал я.
Вставая, я позволил себе коснуться этого самого «больше обычного», как вдруг получил вторую пощёчину.
Удар у неё был поставлен, что надо.
— Гадство! — вырвалось у меня, — Ваша княжеская милость, а вам не кажется, что это уже лишнее?
— Не смей врать мне, Боря!
Я понял, что пощёчина была не за распускание рук, а за мой язык, и усмехнулся.
— Ты увидел чёрную волшбу! — она воззрилась на свой левый сапог, — Но ты не можешь её видеть! Её никто не может видеть, кроме… ах! — тут она прикрыла рот ладошкой.
— Дарья, не гони пургу, — буркнул я, — Конечно же, я не могу её видеть.