«Я возвращаю также лейб-гвардии Преображенского полка подпоручика графа Толстого, раздоры во всей экспедиции посеявшего, и всепокорнейше прошу ваше превосходительство, когда прибудет он в Иркутск, принять начальнические меры ваши, чтобы он не проживался в Москве и действительно к полку явился. Я доносил уже из Бразилии его императорскому величеству о его шалостях и что исключил я его из миссии, а ныне повторил в Донесении моем».
Вернувшись в Россию, этот «шалун» станет знаменитым самодуром. Выйдя позже в отставку с чином полковника, он будет жить в своих костромских лесах соловьем-разбойником, делая набеги на соседей и держа их в постоянном страхе. Когда ему разрешат поселиться во Всесвятском без права въезда в Москву, Грибоедов устами Репетилова скажет про него: «Ночной разбойник, дуэлист, в Камчатку сослан был, вернулся алеутом и крепко на руку не чист». Пушкин посвятит ему свою злую эпиграмму: «В жизни мрачной и презренной».
Прославившись своим шулерством, граф женится на выкупленной из табора красавице цыганке Паше, которая будет крапить для него карты и говорить с гордостью, что она таким образом помогла ему нажить крупное состояние. От нее у него будет любимая дочь Сара, которая выйдет за московского губернатора Перфильева – Стиву Облонского из «Анны Карениной». К концу долгой жизни этот легендарный человек будет простаивать часами на коленях пред образами, каясь в своих грехах, и умрет, оставив добрую по себе память в своем двоюродном племяннике Л.Н. Толстом, домашних и крепостных.
Вместо графа Толстого, Резанов взял себе в адъютанты брата генерала Кошелева, исполнительного капитана местного гарнизона Дмитрия Ивановича Кошелева, и в конце того же августа отплыл в Японию под охраной надежного караула, чувствуя уверенность, что на этот раз он доведет свою миссию до конца.
Он был далек от мысли, какие новые испытания ждали его впереди.
Глава 4
Первое русское посольство в Японию
15-го сентября 1804 года, на четырнадцатый месяц плавания и как раз в третью годовщину коронации, впервые показались далекие очертания японской гористой береговой линии. После штормов, сильно потрепавших «Надежду», день выдался роскошный. Ровно в полдень Резанов в камергерском мундире вышел на шканцы, где были собраны офицеры в полной парадной форме во главе с Крузенштерном, кавалеры посольства, члены экспедиции. В руке у него был футляр с коронационными медалями, лицевая сторона которых изображала портрет Александра.
– Смиррна!
Ряды матросов, почистившихся и приодевшихся, замерли.
– Россияне! – громким голосом начал Резанов, окинув всех быстрым взглядом. – Обошед вселенную, видим себя, наконец, в водах Японии. Любовь к отечеству, мужество, презрение опасностей, – суть черты, изображающие российских мореходцев; суть добродетели всем россиянам вообще свойственные. Вам, опытные путеводцы, – повернулся он к Крузенштерну с офицерами, – принадлежит и теперь благодарность ваших сородичей. Вам, достойные сотрудники мои, – перевел он глаза на членов экспедиции и кавалеров посольства, предстоит совершение другого достохвального подвига и открытие новых источников богатств. А вы, неустрашимые чада морских ополчений, – возвысил он голос, обращаясь к команде, – восхищайтесь успехом ревностного вашего содействия.
Он вознес руки кверху, как бы призывая всех последовать его примеру.
– Воздвигнем же, россияне, сердца и души наши в исполнение воли монарха, пославшего нас, – монарха, столь праведно обожаемого!.. День сей, друзья мои, знаменит в отечестве нашем, но еще будет знаменитее тем, что сыны его в первый раз проникают в пространства империи японской, и победоносный флаг России ознакамливается с водами нагасакскими. Уполномочен будучи от великого государя нашего быть свидетелем подвигов ваших, столь же лестно было мне разделять с вами труды и опасности, сколь приятно ныне торжественно изъявить вам ту признательность, которая в недрах любезного нашего отечества всех нас ожидает. Празднуя в водах японских день высочайшей его императорского величества коронации, делаю я оный для заслуг ваших памятный.
Он раскрыл футляр с медалями и раздал их офицерам.
– Зрите здесь изображение великого государя, – заключил он, раздав медали – примите в нем мзду вашу и украсьтесь сим отличием, беспредельными трудами и усердием приобретенным. Помните всечасно, что оно еще более обязывает вас к строгому хранению долга, коим славны предки ваши, и в восторге славы благословляйте царствование, в которое заслуги последнего подданного и в самых отдаленных пределах света пред монаршим престолом никогда незабвенны! Государю императору Александру Павловичу ура!
Громоподобное ура трижды прокатилось по палубе.
Когда оно смолкло, Резанов в сопровождении своего нового адъютанта, капитана Кошелева, несшего коробку, полную серебряных рублей, обошел ряды матросов, награждая каждого по монете. После этого все офицеры, члены посольства и экспедиции были прошены посланником на пирог. Когда подали шампанское, сохранившееся еще из русских запасов, Резанов провозгласил тост за здоровье государя, а Крузенштерн ответил тостом за здоровье Резанова. Всякая вражда была забыта, офицеры дружно кричали ура и качали радушного хозяина, угостившего их отличным обедом. В общем подъеме все, начиная с Резанова, преисполнились уверенности, что миссия его увенчается полным успехом.
Вдоль берегов Японии шли еще десять дней. В последние сутки «Надежду» опять сильно потрепало страшным штормом. 26 сентября, ровно через месяц по выходе из Петропавловска, дошли до нагасакского залива. Вблизи его встретилась японская рыбачья лодка. Рыбаков в синих кофтах пригласили подняться на судно. Сначала те дичились, потом, выпив водки, охотно разговорились при посредстве японцев, находившихся на «Надежде», сообщив, что нагасакские власти уже четыре дня, как знают о русском корабле, о чем их известили при помощи сигнальных огней вдоль берегов, и добавив еще, что на рейде стоят два голландских корабля, пришедших недавно.
Отпустив рыбаков, дали сигнальный выстрел из пушки. В ответ на него быстро пришла лодка с портовыми чинами и переводчиками. Они указали место, где бросить якорь, не входя в залив, на что надо было разрешение губернатора, сказав, что правительство уже двенадцать лет как поджидает русское судно с товарами. Спросили, привезли ли товары? Ответили, что привезли нечто лучшее – богатые подарки. Вечером показались многочисленные огни на заливе, быстро направлявшиеся к «Надежде». То были караульные лодки, с горящими смоляными бочками на кормах, окружавшие большое судно, ярко освещенное разноцветными круглыми фонарями из раскрашенной рыбьей кожи. На нем приехали представители губернатора с «оппер-толками» и «ондер-толками», старшими и младшими переводчиками, которых правительство содержало для сношений с голландской факторией. Первыми вошли на «Надежду» переводчики, озираясь с любопытством и дивясь на двух рослых гренадер, стоявших у трапа, ведшего