Вечером в тот же день флотилия в 70 лодок пробуксировала «Надежду» на первый из трех нагасакских рейдов, и ей разрешено было бросить якорь у горы Папенберг, где прежде стояли только что ушедшие два голландских корабля. Лишь только якорь был отдан, корабль окружило множество караульных лодок, на которых можно было насчитать до 500 полицейских. Четвертого октября к этой охране прибавилась, будто бы в качестве почетного караула, еще флотилия в 50 парусных судов больше размером. Простояли тут два дня. После этого переводчики привезли новое разрешение властей пробуксировать «Надежду» на второй рейд, отстоявший от города мили на четыре.
Эта стоянка оказалась очень неудобной. Благодаря постоянным сквозным ветрам, Резанов сильно простудился, и у него опять начались гастрические явления. Ухаживать за ним взялся доктор Лангсдорф, хваставшийся в Копенгагене своим уменьем лечить желудочные заболевания. Лечил он действительно толково, но Резанову не становилось лучше. Тогда Лангсдорф стал приставать к японским чиновникам, чтобы его пациенту разрешили хоть прогулки на берегу каждый день. Чиновники обещали похлопотать, предупредив, что ответ замедлится, в виду установившегося в Нагасаках двоевластия, которое объяснялось тем, что губернатору, при котором посольство приехало, срок службы кончился, но он не мог сдать должности своему преемнику, чтобы не свалить на его плечи неприятного русского дела, пока эта неприятность так или иначе не разрешится. После долгих переговоров губернаторы согласились на том, чтобы отгородить для прогулок великого посла площадку около селения Кибич сажень в 25 длиною и в десять шириною, посреди которой поставили маленькую будку для его отдохновений. На этот выгон, как Резанов его звал, великого посла стали возить каждый день под эскортом двадцати караульных судов.
Площадка оказалась мало привлекательной камень да песок и отсутствие тени. Канитель этих поездок скоро надоела Резанову, он отказался от них, снова засел у себя в каюте и опять стал чувствовать себя хуже.
Тогда Лангсдорф через Крузенштерна припугнул чиновников, что великий посол может вовсе умереть, живя безвыходно на судне. Японцы струхнули, и после новой канители бесконечных переговоров губернаторы разрешили Резанову с посольством съехать в приготовленное для этого помещение в местности под названием Мегасаки, представлявшей, по словам чиновников, прелестный уголок.
Это было уже в декабре. Пятого декабря к «Надежде» была подана роскошная двухпалубная барка князя Хизенского, футов 110 в длину, пышно разукрашенная. Нижняя палуба была обита по борту лиловыми шпалерами с белыми гербами князя, а верхняя была увешана разноцветными тяжелыми тканями с золотыми гербами его. На корме устроен был богатый павильон. Снаружи он был расписан цветами работы искуснейших японских художников, а внутри стены были задрапированы шелками небесного цвета с вытканными по ним знаками из герба князя Хизена. Над павильоном висел балдахин из белого и голубого шелка, подбитого драгоценным ковром. Посреди павильона, на великолепном же ковре, стояло золотое кресло, против которого сходились пасти вытканных по ковру драконов. Пред креслом стоял художественно инкрустированный лаковый стол для шкатулки с царской грамотой.
Церемониал переезда был тщательно разработан японскими чиновниками в соглашении с советником Фоссе и обставлен большой торжественностью. До того, как посланник перешел на барку, проворные японские носильщики, доставленные для этого случая на «Надежду» в огромном количестве, быстро перенесли туда многочисленные царские подарки, восторгаясь их пышностью. Вслед затем медленным шагом двинулась процессия: посланник в парадном обер-камергерском мундире впереди, неся на вытянутых руках в уровень с грудью ларец с царской грамотой, за ним состав посольства, состоявший теперь из советника Фоссе, майора Фридерицкого, капитана Кошелева и доктора фон Лангсдорфа. Доктора Резанов включил в число кавалеров посольства, чтобы увеличить число их и придать своей свите больше представительности.
И, действительно, несмотря на свой маленький рост, несколько увеличенный высокими каблуками парадных туфель, и курьезную внешность, востроносый доктор выглядел щеголевато и довольно импозантно в строгом костюме немецкого ученого: черный шелковый фрак с короткими панталонами, белые шелковые чулки и такой же жилет.
При входе Резанова на барку, над павильоном взвился флаг чрезвычайного посланника – двуглавый орел на желтом поле, и два рослых гренадера стали на караул по обеим сторонам входа в павильон с большими кривыми палашами наголо, внушая маленьким японцам благоговейный страх своим огромным ростом.
Лишь только Резанов опустился на золотое кресло, поставив пред собою на стол шкатулку, раздалась команда, и 60 гребцов в шелковых халатах из белых и синих шашек, сидевших в лодках, построенных в несколько рядов, принялись враз тащить барку на буксире. Чтобы грести дружно, они, то повышая, то понижая голос, выкрикивали нараспев «оссилиан!». А на берегу, черном от усеявшего его народа, дюжины две тщедушных солдат с подогнутыми коленями, одетых в юбки, били в огромные литавры. Резанов сидел на своем золотом кресле, как на троне, неподвижно, точно изваяние, устремив глаза на шкатулку с царской грамотой, стоявшую на лакированном столе пред ним. За ним, как истуканы, еле удерживаясь, чтобы не расхохотаться, застыли четыре кавалера посольства, скрестив руки на груди. Особенно трудно приходилось смешливому от природы маленькому немцу, который весь трясся мелкой дрожью, еле сдерживая смех. Но как ни нелепа была вся эта церемония переезда, Резанов ликовал в душе: судя по оказываемому японцами почету, можно было думать, что миссия его увенчается полным успехом.
Пред тем, как посланнику со свитой сойти на берег, тьма новых носильщиков в парадных шелковых кофтах, ждавших на берегу, быстро вынесли царские подарки под командой нескольких распорядителей. По мере того, как они сходили с ними на берег, распорядители строили их в ряды. Процессия, растянувшаяся на четверть мили, имела очень красочный вид. Первыми шли двенадцать носильщиков в голубых шелковых кафтанах, неся гобелен, изображавший Александра по портрету Виже-Лебрен, развернутым во всю длину. За этим гобеленом следовали по очереди три огромных ковра, тоже растянутых во всю длину, а за ними восемь гобеленов, изображавших вазы с цветами. Затем одни за другими шли восемь пар носильщиков в белых шелковых кофтах с огромными вазами, а за ними две дюжины других несли, тоже попарно, большие плоские ящики с стеклянными крышками, выложенные внутри алым сукном с расставленными предметами сервиза «Дежене». За этой длинной вереницей шли носильщики в бледно розовых кофтах с