Перевезли Резанова со свитой в Нагасаки с такой же торжественностью, как и в Мегасаки. Так же пышно разукрашена была барка. На пристани в Нагасаках его встретили представители Ито и парадный норимон, род каретки без колес, обитой внутри стеганым шелком, с продетым чрез верх длинным шестом для носильщиков, в которую Резанов с его длинными ногами никак не мог влезть.
Наконец, кое-как всунув себя, он сел, скрючившись, все же стараясь держать шкатулку с царской грамотой на вытянутых руках, насколько их можно было вытянуть. Представители Ито выстроились впереди каретки, кавалеры посольства, довольные случаю промять ноги прогулкой, встали сзади ее, восемь носильщиков подхватили шест норимона спереди и сзади, и шествие тронулось рысцой между сплошными шпалерами войск по невзрачным улицам с маленькими домами, окна которых были наглухо задрапированы разноцветными тканями – якобы для парада, а на самом деле, чтобы не дать жителям даже кинуть взгляда на русских гостей.
По выработанным условиям, войдя в губернаторский дом, Резанов и его четыре кавалера сняли сапоги, заменив их принесенными с собой легкими холщовыми туфлями. В приемной кавалеров посольства попросили остаться, предложив им миниатюрные курительные приборы, чтобы скоротать время, а Резанова повели дальше через длинную анфиладу комнат, отделявшихся одна от другой ширмами, вдоль стен которых на всем протяжении пути сидели чиновники с опущенными головами, не смея поднять глаз на высокого гостя. У запертой двери в настоящей стене остановились, у Резанова попросили его шпагу. Он отдал ее, и дверь распахнулась. В конце длинной комнаты на ковре на пятках сидели представитель сиогуна Ито с двумя губернаторами по бокам. Над головами их висели крест на крест две сабли символ недоверия. Увидав это, Резанов вспыхнул, но сдержал себя и согнулся в почтительном поклоне. Все трое медленно согнулись в ответ. Ито сейчас же заговорил очень тихо, почти шепотом, обращаясь к одному из оппер-толков, который лежал, распростершись у его ног, уткнув голову в пол, подтверждая, по обыкновению, воспринимаемое непрерывным хи-хи-хи-хи. По манере такого хихиканья Резанов уже научился догадываться, поскольку приятна или неприятна будет для него речь, подлежавшая передаче ему в переводе. На этот раз хихиканье, сопровождавшееся страшными гримасами и всхлипываниями и все ускорявшееся в темпе, звучало жутко, как предсмертная икота. Когда Ито замолк и оппер-толк повернулся к Резанову, лицо его было бело, как мел.
Обычно, когда переводчики сообщали что-нибудь неприятное, лица их улыбались и в голосе звучал смех. Чем неприятнее было содержание переводимого, тем шире становилась улыбка и тем веселее звучал смех. Теперь, в присутствии Ито, оппер-толк не смел выражать так громко своих чувств, поэтому, вместо смеха у него вырывался гортанный рык, становившийся все гортаннее по мере того, как он говорил, причем лицо его, вместо улыбки, искажалось страшной судорогой. По обыкновению всасывая со свистом воздух пред началом каждой новой фразы, оппер-толк говорил:
– Великий представитель сиогуна говорит: повелитель Японии очень удивлен прибытием великого посла и присылкой его императором грамоты могущественнейшему императору Японии. Правительство японское не дало для этого никакого повода. Великий посол ссылается на разрешение, данное его соотечественнику Адаму Лаксману. Совершенно верно, такое разрешение было дано. Но в разрешении том упоминалось право на вход в нагасакский порт одного русского судна для торговых целей при условии, чтобы на борту его не было никаких посторонних торговым целям лиц. Высокий же русский гость товаров не привез, а привез людей, до торговых дел никакого касательства не имеющих, а также офицеров, солдат, порох, пушки и ядра.
Резанов начал терять терпение.
– Эти люди представляют собою российское императорское посольство, – прервал он переводчика. – И посольство сие приехало не для каких-либо враждебных целей, а, напротив, чтобы изъявить дружеские чувства русского императорского величества кубосскому величеству.
Оппер-толк кинулся к ногам комиссара сиогуна, перевел ему слова Резанова и передал тому ответ Ито.
– Так, люди эти представляют императорское посольство. Но в таком случае совершенно ясно, что корабль Русский прибыл совсем не с той целью, какая указана была в разрешении, данном Адаму Лаксману. А потому преславный повелитель Японии просит, чтобы русское посольство, приехавшее без его просьбы и согласия, выехало б обратно вои из Японии, не мешкая, увезя с собою привезенную грамоту и подарки. Что до четырех привезенных им японцев, то на сей последний раз японское правительство изъявляет согласие их принять, но просит, чтобы впредь граждан его, по каким бы то ни было причинам в пределы русские попадающих, обратно в Японию не возить, дабы не потаточно им было в пределы иноземные попадать и тем хлопоты чужеземному и своему правительствам чинить.
С этими словами оппер-толк подал Резанову список с царской грамоты и перевод ее, которые протянул ему Ито.
– Удивляюсь сей дерзости, – не сдерживая раздражения, резко ответил Резанов, рывком приняв бумаги от переводчика. – Может ли кто запретить моему государю писать, который через то еще больше чести сделал кубосскому величеству, нежели ожидать он мог. Они оба императоры, но кто из них более, не нам решать здесь. Что до четырех японцев, нами привезенных, сие есть со стороны монарха моего милость относительно Японии, которая из единого человеколюбия к облегчению их недостатков последовала. Не думают ли японцы и россиян трактовать, как некогда португальцев?
По знаку Ито, один из губернаторов быстро нагнулся к оппер-толку и что-то шепнул. Тот перевел:
– Великий посол сегодня обеспокоился, не лучше-ль отложить беседу до другого дня?
– С великим моим удовольствием, – ответил Резанов. И повернувшись, он быстро вышел.
Переводчики и другие чиновники кинулись за ним, уговаривая успокоиться, выкурить трубку, выпить чаю с конфетками (и какими – то обсахаренными морковками!). Но Резанов решительно отказался. Чиновники были в ужасе, предвидя от несдержанности посла всякие для него неприятности. Как Резанов доносил об этом Александру в ближайшем всеподданнейшем докладе, «переводчики, вздыхая, просили офицеров уговорить меня, чтобы я умерял в будущее свидание ответы, и признаюсь вашему величеству, что и сам неумеренность свою почувствовал…».
Когда Резанов вступил на палубу дожидавшейся его барки у пристани, чтобы ехать обратно, прибежал, запыхавшись, старший оппер-толк и передал ему бумагу, заключавшую мотивированный отказ японского правительства вступить с Россией в договор и принять царское посольство и подарки. Бумага гласила:
«Во времена древние корабли всех народов допускались в порты Японии безотказно. Но с течением времени японцы обнаружили, что иностранцы доверием их злоупотребляют. Поэтому,