Все это звучало логично и корректно. Маленькая Япония дала великой России пощечину, на которую Резанов был бессилен ответить.
На следующий день состоялась вторая и последняя аудиенция. Напуганный резкостью посла накануне, Ито был на этот раз «ласковее», как Резанов выразился в донесении Александру, и выслушал его возражения на резолюцию правительства, не перебивая. Но они остались без ответа. Когда Резанов стал еще раз настаивать на принятии японским правительством привезенных им подарков в качестве простого изъявления дружбы со стороны русского царя, не ждущего ответных подарков, Ито ответил, что об этом пришлось бы вторично сноситься с Иеддо, сношения потребовали бы опять нескольких месяцев, и вряд ли великому послу стоило бы терять еще столько времени и, может быть, понапрасну. Тогда Резанов попросил счет на все расходы, понесенные японским правительством в связи с пребыванием русского посольства в японских водах. Но Ито ответил, что расходы эти уже приняты на счет государственного казначейства и обсуждать этот вопрос он полномочий не имеет. В заключение, губернаторы дали Резанову указания, как его кораблю безопасно выйти из залива, посоветовав держаться подальше от фортов, охраняющих вход в залив, во избежание неприятных случайностей, все трое пожелали ему счастливого пути, и русский посол был отпущен.
Он вернулся в Мегасаки, чувствуя себя, как побитая собака. В душе его клокотала бессильная ярость, и на его лице будто бы все еще горела пощечина, которую слабосильная Япония осмелилась дать могущественной России. Местные японцы, узнав о неудаче русской миссии, приходили выражать Резанову и его свите свое сочувствие.
«В последние дни, записал он, приходили с караульни, чрез преданных нам офицеров, разного рода люди со мною прощаться, с искренностью уверяли, что россиян никогда не забудут, и приносили связки белых вееров, чтобы подписал я им имя свое и день прихода нашего, что будут сохранять, как драгоценность. Я писал им по-японски и голландски разные девизы, офицеры также на других веерах подписывали свое имя». Третьего апреля царские подарки поехали обратно на «Надежду» – на этот раз без всякой помпы: гобелен с портретом Александра и другие гобелены, и гордый горностаевый плащ, и драгоценные меха чернобурой лисицы свернули в тюки и зашили в циновки, и сверкающий каменьями Екатеринин слон и электрическую машинку, доставившую столько развлечения японским чиновникам, и все множество других предметов заколотили в простые ящики и японские носильщики в будничных кофтах потащили эту громоздкую кладь на пристань, где Резанова с его кавалерами ждала простая барка. Через три дня, 6 апреля 1805 г., «Надежда» снялась, взяв курс обратно на Петропавловск. Суета и тревоги последних дней сломили Резанова. Он слег, совсем опять расхворался и пролежал большую часть пути, пользуясь внимательным уходом Лангсдорфа. Тяжело переживая свое поражение, преувеличивая свою вину, он бичевал себя за позор пощечины, полученной Россией, за свою горячность, несдержанность, отсутствие дипломатического такта, укорял себя за то, что слишком легкомысленно доверился директору голландской фактории Деффу, выболтав ему много лишнего: в последние дни пред отплытием, дружественно расположившиеся к нему японцы намекали ему, что хитрый голландец вел двойную игру, оказывая дружбу Резанову и в то же время тайно употребляя все усилия, чтобы повредить ему во мнении японцев и, таким образом, помешать заключить с ним торговый договор.
Или вдруг, измучив себя таким самобичеванием, Резанов принимался утешать себя, вспоминая уверения других японских друзей, что он просто явился жертвой интриг японских политических партий. По-видимому, так оно и было. Но лучше себя от этого он не чувствовал. Так или иначе карта его была решительно бита, по его ли вине или нет Россия получила пощечину, и он знал, что не будет ему покоя, пока не смоет ее, отомстив Японии. Отлежавшись, он стал разрабатывать план, как это сделать, и додумался до посылки карательной экспедиции.
Ко времени прихода в Петропавловск, план определился окончательно. По приходе в Ново-Архангельск, он снарядит два судна под командой лучших морских офицеров, перешедших на службу компании, и пошлет их осенью наказать японцев. Независимо от нагасакского поражения сделать это показалось необходимым. Они слишком осмелели в последнее время, начав хозяйничать на русских Курильских островах как дома, и даже завод построили на Урупе, ближайшем к Охотску. Обо всем этом говорили ему не раз. Карательная экспедиция погонит их оттуда, затем очистит от них Сахалин, которым в Петербурге очень интересовались, – ему пред отъездом из Петербурга настоятельно поручили выяснить, кому он принадлежит, Китаю или Японии, сравняет с землей поселок Мацмай, чтобы нагнать страху на весь остров Нипон, и разрушит, где только можно, все японские рыбалки-становища, лишив пищи и крова население тысяч в двести человек. Осуществить этот план казалось не трудно. Военная сила Японии была, по-видимому, ничтожна, об этом говорил вид тщедушных солдат в юбках с подогнутыми коленями, каких он приметил в Нагасаках, и убогие пушки на лафетах из бамбука, подмеченные в подзорную трубку на дрянных батареях по мысам, защищавших вход в нагасакский залив. Принятое решение ободрило Резанова и он сразу почувствовал себя лучше. Главное, оно облегчало признание государю в понесенном поражении и обещало спасти так блестяще начатую карьеру, для которой это поражение представило большую угрозу. В то время, как Резанов предавался мстительным планам, как смыть позор России, там, в этой далекой