Пробило восемь полуденных склянок. Вошел Иван.
– Обед готов, Николай Петрович. Может, покушаете напоследок.
– Нет уж, брат, спасибо. Накушались мы тут с тобой японского провианта достаточно. Как у тебя с вещами?
– Да все готово. Большие вещи уже на берег свезли. Сейчас шлюпка вернулась, можно ехать.
Резанов запер полученную корреспонденцию в шкатулку красного дерева с письменным прибором и документами, подставил плечи под плащ, который на него накинул Иван, кинул последний взгляд на опостылевшую каюту, перекрестился мелким крестом и пошел к трапу. С Крузенштерном, офицерами и всеми прочими он уже простился, убедительно попросив не делать ему решительно никаких официальных проводов. Тем не менее, когда он теперь вышел на верхнюю палубу, вахтенный начальник вызвал Фалрепных и резановский личный конвой. Бравые гренадеры, которым капитан Кошелев роздал утром по червонцу на брата от его имени, особенно старательно прокричали, что полагалось, когда он сказал им теперь несколько слов на прощанье, поблагодарив за верную службу. На шум, вскочив из-за обеда, дожевывая кусок и вытираясь салфеткой, прибежал маленький доктор Лангсдорф.
– Одну минутку, хох экселленц, – догнал он Резанова, направлявшегося к выходному трапу. – Я хотел сказать, что за особую честь почту быть вам полезным, пока мы здесь. К вашим услугам во всякое время днем и ночью.
– Спасибо, доктор. А я как раз о вас думал сегодня. Надо кое о чем потолковать срочно. Хотел сказать, чтоб вам передали. Не приедете ли, как только откушаете?
– С отменным удовольствием, обер-каммерхерр фон – Резанов.
Два кадета Шляхетного корпуса, братья фон Копебу, стройные, подтянутые ребята с отличной выправкой, снесли шкатулку Резанова с документами в шлюпку и остались в ней ждать, стоя. На пристани невдалеке майор Крупский, агент компании рыбаков и местный священник-миссионер о. Гервасий, наблюдали, как сильно осунувшийся после болезни Резанов осторожно сходил по трапу, поддерживаемый под локоть Иваном.
– Что он, болен? – спросил агент майора.
– Теперь ничего, говорят, а хворнул изрядно.
– Еле ходют, – покачал головой священник.
– Эх, дал бы Бог пронесло б благополучно, – вслух подумал майор, вспомнив, какая гроза разразилась над тихим Петропавловском в первый приезд Резанова. Какую особу принимать – личный друг государю!
Выйдя из шлюпки всё с помощью Ивана, Резанов благословился у священника и с тенью улыбки на осунувшемся лице поздоровался с майором.
– Рад вас снова видеть, Андрей Иванович. Как вас тут Бог миловал это время?
– Нам что делается, ваше высокопревосходительство! – осторожно принял Крупский протянутую бледную руку в свою обширную длань. – Вот вы будто изволили с тела маленько сдать с прошлого лета.
– Да, хворнул порядком, и не раз. Море замучило. Хочу у вас немного отойти прежде, чем дальше идти, коль не стесню.
– Помилуйте, ваше высокопревосходительство, какие стеснения! Милости просим. Мы от всей души.
– Верю, верю. Потому-то к вам и напросился опять.
Назначив агенту, когда явиться, Резанов направился к белевшемуся невдалеке комендантскому дому под красной крышей среди обступившей его зелени деревьев. У порога калитки он было споткнулся, но Иван вовремя поддержал под руку. В тепло натопленных сенях, вкусно, хозяйственно пахнувших пирогами и жареной живностью, встретила пышная майорша в шумящем шелковом платье, такая же добродушная толстушка, как майор, с раскрасневшимися от плиты щеками-пышками.
– Батюшки, что это, ваше высокопревосходительство, как похудели! – всплеснула она руками в искреннем порыве сочувствия. – Уж видать японские харчи не на пользу вам пошли.
– Куда с вашими сравниться, Марфа Тимофеевна! Все ваши кулебяки вспоминал. Ну, как детки? У Ванятки зубки прорезались благополучно?
– Прорезались, прорезались. Память то у вас какая при таких делах!
– И любимица моя Машутка бойко уж, поди, в буквах разбирается?
– Все вспоминала, как вы ее учили. Ждет вас, не дождется.
Условившись с гостеприимной майоршей, что он с удовольствием отведает ее снеди попозже, приняв кое-кого и покончив с срочной корреспонденцией в Петербург, Резанов попросил прислать ему пока только стакан чаю с хлебом и прошел в приготовленную для него комнату.
Тут все было, как в прежний приезд, – очень просто, уютно и изумительно чисто: пышно взбитая постель, простой еловый стол для письма, другой небольшой для еды, два-три кресла обитых клеенкой, рукомойник в углу. Не забыли поставить табуретку для его шкатулки у письменного стола – мелочь, но дорого внимание. На окнах в лучах выглянувшего солнца вдруг загорелась герань. Жарко дышала печь. Кадеты внесли шкатулку красного дерева, поставили ее на табуретку возле стола для письма и стали на вытяжку.
– Благодарю вас, господа. Вы ведь завтра в Петербург с Фоссе? Батюшке вашему поклон скажите. Да передайте, мы с Иван Федоровичем вашей службой изрядно довольны.
– Рады стараться, ваше высокопревосходительство!
– Как вернетесь сейчас на корабль, скажите, дали бы знать командиру «Марии» Машину, да лейтенантам с «Феодосии» Хвостову с Давыдовым, явились бы ко мне поскорее. Ну, с Богом! Счастливого пути.
Кадеты откланялись, ловко повернулись и лихо щелкнули каблуками. «Славные ребята», подумал им вслед Резанов, «бравые выйдут офицеры».
Он прошелся по комнате, подождал, пока Иван принес чай и вынул из сундучка самое нужное, хлебнул чаю и прилег. Какое наслаждение было лежать на настоящей кровати, зная, что она не начнет качаться! Так бы и пролежал целый день, наслаждаясь ощущением твердой земли под собой, ни о чем не думая. Но надо было заняться письмами, чтобы отправить их с отъезжающими.
Он переломил себя и встал, подошел к столу, достал ключ с цепочки, нагнулся над шкатулкой, и вдруг ему стало нехорошо. Пошли лучи в глазах, как бывало в Петербурге, и окружающая действительность отодвинулась сразу далеко. Он постоял, закрыв глаза, рванул ворот рубашки, посидел с закрытыми глазами, подождал, пока перестанут играть лучи. «Все ж дрянь мое здоровье», – подумал он, выкладывая на стол письменные принадлежности и корреспонденцию из Петербурга. «Куда мне такую даль без лекаря ехать! Надо, надо Лангсдорфа уговорить. А ну закобенится?» Припадок дурноты и мысль эта, и вид неприятных писем из Петербурга спугнули бодрое настроение, которым он начал было набираться, съехав на берег. Такие резкие перемены настроения были ему очень свойственны. Все показалось опять в мрачном свете.
Государь, вот, выражает уверенность в его успехе в Японии, а он должен признаться в полном провале. Хотел он,