С особенным интересом ждал Резанов остановки на Кадьяке. Тут когда-то стоял первый поселок Шелихова «Три святителя». Тут же, но на другом месте, Баранов построил свой поселок Св. Павла. На Кадьяке жил начальник его, статский советник Иван Иванович Баннер, служивший раньше по губернской администрации в Иркутске, а затем посланный начальником переселенческой партии в Русскую Америку. О Баннере у Резанова были сведения, как о человеке очень деловитом, развитом и честном, на которого можно было вполне положиться. Послужив не мало с Барановым, он должен был хорошо знать его, и Резанов рассчитывал подробно расспросить Баннера, чтобы составить себе более ясное представление об этом по-видимому незаурядном человеке, о котором ходили самые разнообразные толки. В Петербурге Баранов был объектом нескончаемых жалоб. Король Сандвичевых островов, как мы знаем, высоко ценил ум и административные способности «короля Аляски». Какая большая сила был Баранов, чувствовалось уже в Петропавловске. По мере приближения к Аляске, эта сила все больше возрастала в своем значении. Туземцы-дикари произносили это имя со страхом и благоговением, промышленники с восторгом, а монахи, как Резанов помнил еще со времени приезда алеутской депутации с жалобами к Павлу, с омерзением.
Даже о внешности Баранова ходили самые противоречивые слухи. Алеуты говорили, что он огромного роста и дороден. Монахи утверждали, что он жилистый человек с повадками лисы. И кто бы ни говорил о Баранове, его имя всегда вспоминалось в связи с женщинами и водкой. Один промышленник на расспросы Резанова так любовно резюмировал характеристику Баранова:
– Одним словом, наш Лександра Лександрыч человек не другим чета. Ведро водки ему, что другому стакан, и пьян не бывает. А до девок страх, как лют: прямо дюжинами их портит.
В гавань Св. Павла вошли в середине августа. Резанов надеялся встретить на Кадьяке гораздо больше благоустройства, чем на других островах. По словам покойного Григория Ивановича, тысячи туземцев были обращены тут в христианство еще лично им и обучены русскому языку еще в царствование Екатерины. И поселок должен был быть построен с «широкими улицами» и с площадью «для народных гуляний». По рассказам того же Григория Ивановича тут была настоящая верфь, на которой Баранов построил свой первый «фрегат», названный им «Феникс». И не даром же Резанов вез сюда свои обширные коллекции, чтобы основать тут первый «американский музеум». Правда, по мере приближения к Кадьяку все чаще вспоминалась склонность покойного Григория Ивановича к преувеличениям. И на расспросы о степени цивилизации на Кадьяке, один английский шкипер, встреченный в порту Уналашки, как ушатом холодной воды облил Резанова.
– Цивилизация? На Кадьяке? Хо, хо! Вот сами посмотрите, какие там цивилизации! Однако, хоть элементарное благоустройство в этом же надеялся найти.
По началу все вышло честь честью. При приближении «Марии» маленькие портовые пушки дали салют. На пристань прибежали Баннер в треуголке и монахи в полном облачении, еще привезенном из Петербурга, старые знакомые Резанова: Афанасий, Герман, Иосиф и Нектарий, попросившие высокого гостя в церковь на молебен. И тут пошло открываться убожество быта кадьякского. Церковь во имя Воскресенья Христова поражала бедностью. Каждодневное облачение было ветхое, утварь убогая, свечей и церковного вина вовсе не было, в лампадках горел чадный тюлений жир. Из церкви монахи просили высокого путника зайти к ним. Извинились только, что угостить нечем, – даже щепотки чаю не нашлось, не говоря уж о сахаре. Резанов послал на «Марию» за чаем, сахаром, кое-какой едой и привел монахов в восторг, подарив им несколько фунтов чаю и сахару. За чаем они подробно рассказали о своем житье со времени приезда. Сначала, пока хватало продуктов, запасенных еще Шелиховым под наблюдением Резанова, жилось ничего. И работа шла. В первые два года по приезде крещено было иноверных на самом Кадьяке, других островах и на матерой земле Америки, на Аляске, свыше шести с половиной тысяч и браков повенчано свыше полутора тысяч. В виду такой успешной просветительной деятельности миссии, синод, как Резанов знал, исходатайствовал высочайшее разрешение на бытие в Америке самостоятельной архиерейской епархии. Первым епископом кадьякским назначен был архимандрит Иоасаф. Знал также Резанов, что Иоасаф вскоре тогда же и погиб, но подробностей, как это случилось, он не знал. Теперь монахи рассказали, что для посвящения во епископство Иоасаф поехал в Иркутск с иеромонахом Макарием и иеродиаконом Стефаном. На обратном пути он сел в Охотске на знаменитый «фрегат» «Феникс», но до Кадьяка не доплыл: «Фрегат» пропал без вести.
– Слух пущен был, – рассказывал Афанасий, – будто епископ наш с причтом и вся команда сего утлого судна, пышно фрегатом звавшегося, жертвою смертоносного поветрия, кашля, кровавого поноса и горячки в пути стали, и корабль, никем не управляемый, носился по волнам морской стихии дондеже не разбился. Все может быть одному Богу сие ведомо. Разбиться же сему фрегату и без поветрия не трудно было, ибо паруса на нем из всякого старого тряпья сшиты были, какое у господина Баранова нашлось. Понятно, винить его за это нельзя. Ибо корабль сей в большой скудости, из чего Бог послал, ему строить пришлось. Да не следовало сего корабельного убожества за первым нашим епископом посылать.
Так погибли три монаха из восьми. Судьба четвертого, иеромонаха Ювеналия Говорухина, помощника архимандрита Иоасафа, была очень трагическая. Когда в 1797 году архимандрит Иоасаф получил приказ иркутского архиерея, в ведении которого духовная миссия состояла, чтобы часть монахов была послана в разные части Аляски подготовить завоевание края