После ужина я и Карл зажигаем в камине огромную кучу хвороста и отправляемся на чердак за чемоданом с турецкими нарядами. Пронося его по двору, мы видим, как из трубы ярким снопом вылетают искры и теряются в далеких звездах. Карл говорит, что если загорится крыша, мы не достанем воды, так как пруд замерз. Я успокаиваю его: кому будет жаль, если сгорит весь замок, вся эта роскошь уже давно приходит к концу.
Все общество наряжается в турецкие костюмы. На моей матери длинный балахон из генуэзского бархата с золотыми бортами. На смирнском ковре он начинает танцевать с неподражаемой грацией и гибкостью турецкий танец. Вильгельмина, Карл, обе малютки и я рассаживаемся вокруг нее на подушках и пьем кофе. Карл играть на губной гармонике, я аккомпанирую ему на гитаре. Затем Грета и Эльза исполняют pas de deux, которому их научила моя мать. После этого она начинает рассказывать о своих переживаниях на сцене в Сан-Франциско, в Вальпараисо, на Гасиенда и о своем первом муже, который к концу каждого концерта всегда проигрывал все, что собиралось в начале в кассе. Он был убит не мене трех раз, один раз во время восстания в Венесуэле, затем при коммуне и наконец в русско-турецкую войну. В настоящее время он орудует в качестве церемониймейстера в Palais de Glace в Париже. Я бесконечно благодарен случаю, познакомившему меня с ним. Внезапно Грета своим проницательным взглядом открывает на моей шее кровянисто-красное пятно. Я едва сдерживаюсь, чтобы не расхохотаться. Провожая Вильгельмину домой, и, чтобы утешить ее, всяческим окольными путями доказываю, что она не единственная, что она только представительница своего рода, что мне как раз интересно рассматривать ее в первую очередь, как тип, а затем, как индивидуум. Я убеждаю ее, что женщины часто воображают, что они единственные в своем роде, также, как и мужчины, страдающие излишним самомнением. Когда они убедятся, что они ничем не отличаются от других, их болезнь будет излечена.
17 февраля. В два часа я отправляюсь к Вильгельмине. Ее сестра дома. Когда она наконец отправляется в свой женский кружок, мы с радостью смотрим ей в след. В жизни встречаются люди, на которых приятнее смотреть сзади, чем спереди, так как при взгляде спереди они вызывают боль, а сзади – удовлетворение. Я объясняю Вильгельмине, что это является причиной возникновения греческой любви. Она не постигает, каким образом такой крайний ум, как мой, может интересоваться такими серьезными вопросами. Затем разговор переходить на цилиндры. Я всегда одеваю цилиндр, когда хочу ее совершенно охладить. Мы решили, что при венчании я буду в панаме, а при разводе в цилиндре. При прощании она просит, если у меня есть хоть капля чувства, написать ей стихотворение. Мы сговорились отправиться в Арау, в купе я должен прочесть его. На урок музыки является Грета. Вильгельмина толкает меня бесшумно в соседнюю комнату, душит меня в объятиях и возвращается затем со спокойствием Мадонны, в то время как я на цыпочках выхожу из дому.
После ужина я пересматриваю все свои стихотворения, но не могу подыскать ничего подходящего. Ложусь на диван, но, несмотря на все старания, мне не удается сконцентрировать на ней свои мысли. В результате я засыпаю безмятежным сном.
18 февраля. Великий день. Выходя из дому, беру с собой лист чистой бумаги в надежде, что по пути что-нибудь западет в голову. На вокзале на меня бросается Вильгельмина с вопросом, где стихотворение. Отвечаю, что не могу читать при всех на вокзале и увожу ее на уединенную скамейку. Там передаю ей сложенный лист бумаги, который она развертывает, сияя от гордости и счастья. Замечая ее изумление, я объясняю, что, вероятно, дома перепутал бумагу. С горящими от гнева глазами она дает мне звонкую пощечину. В этот момент, слава Богу, подходить поезд. Сидя в купе я поминутно целую ее руку и уверяю ее в своей искренней любви. В Арау за стаканом пива в гостинице «Дикого человека» мне удается окончательно успокоить ее нервы. На обратном пути мы попадаем в первый вагон в купе над самой вагонной осью. На первой же стрелке нас, как мячики, подбрасывает кверху; я держу ее в своих объятиях точно также, как три года тому назад на этой же линии и в таком же купе я держал Делилу, когда мы с ней каждое утро ходили в школу и вечером возвращались домой. Утром мы спрашивали друг у друга уроки, а вечером курили папиросы. Теперь она служит где-то учительницей и воспитывает молодых девушек в нравственности и воздержании. Разница во всяком случае огромная. Там блаженное самозабвение, здесь же по-прежнему боязливая застенчивость. Но как здесь, так и там те же нелепые замечания. Несмотря на колеблющийся мутный свет я вижу легкий пушок на щеке, несколько родимых пятнышек и под глазом две морщинки, как под микроскопом с увеличением в пятьсот раз. Я думаю, что в такой близости даже самая нежная кожа не выдержит критики. Я больше не пытаюсь возбуждать разговора, так как она вполне занята своими собственными мыслями, и, сохраняя гробовое молчание, я провожаю ее домой.
19 февраля. К обеду приходит Вильгельмина, располагается на моем диване и тотчас же засыпает крепким сном. Проснувшись она