1 марта. По покрытой свежим снегом дороге мы с Вильгельминой отправляемся по направлению к Сеону и доходим до леса. Вильгельмине кажется, то она видит свежие следы своего отца, который утром ушел на охоту. Торжественная тишина и величие мертвой природы вдохновляют нас к любовным разговорам. Если бы я был художником, я сегодня же женился бы на ней. Для писателя брак является гибелью. Тем более, если я женюсь по любви и примирюсь со всем миром, тогда я просто должен лечь в могилу. Вильгельмина мечтает еще раз в жизни полюбить вполне искренне, но не теперь, а, как можно, позднее. Она утверждает, что если бы даже я хотел, она теперь ни за что не согласится. На это я начинаю усердно возражать. Через полчаса она влюбляется в меня до сумасшествия. Отвернувшись в сторону, она всхлипывает. Я утверждаю, что, коснувшись идеализма, я подействую на нее с большей верностью, так как она знает меня только, как шалопая. Она просит проводить ее до дома. Я возвращаюсь с сознанием своей победы. Дома все спокойно. Я рано ложусь в кровать и мечтаю о Париже.
9 марта. Вильгельмина проповедует мораль, она чувствует, что она согрешила, она не может больше успокоиться, ей начинает казаться, что она поступает неправильно. Внезапно она вскакивает и спрашивает меня, чем она является для меня. – Для чего она хочет это знать? – Не все ли равно. – Я говорю, что я могу ее обмануть. – Она опускает голову: Это-то и печально; таким образом я всегда сохраню преобладающее положение. – Я спрашиваю: почему она волнуется и почему вообще она задала этот вопрос? – Она отвечает: ей будет легче, если она узнает правду. – Я говорю: предположим, что она была для меня игрушкой. – Она смотрит в сторону: я для нее был приятным времяпрепровождением. – Может быть, своего рода находкой, так сказать энциклопедическим словарем? – На ней, говорит она, как на кролике, я проводил свои опыты. – Но к чему все это? – Теперь я спрашиваю: разве она не верит, что у меня могло быть более глубокое чувство? – О, никогда! Она спросила только ради своего спокойствия. – Прощание при бесконечных объятиях. Под железнодорожным мостом я встречаю маленькую Елизавету. Она приветствует меня дружеским кивком головы, от чего во всем моем теле разливается ощущение приятной сладости. Я с достоинством отвечаю на ее поклон. Я не допускаю улыбки. Я боюсь проницательного взгляда невинности. У нее без сомнения восхитительные губки и хорошенькие глазки. Вернувшись домой, я еще около часа блуждаю в приподнятом настроении по высокому валу, вдыхая полной грудью мягкий весенний воздух. Дрозды уже начали петь. На Шварцвальден и Юре горят пасхальные костры. Скучный вечер в кругу домашних.
20 марта. Позавтракав в первый раз после двухнедельного перерыва, я отправляюсь на экзамен гимнастики в женскую школу. Среди учениц второго класса имеется только одна хорошенькая: очень тонкие черты лица, молочная кожа, черные глаза, изящный нос. Мало выражения, чувствуется замаскированное лукавство. Изящные ноги, но плохая выправка. В третьем и четвертом классах, которые выступают вместе, тоже только одна достойна внимания, но за то это роскошный экземпляр: моя Елизавета. Она стоить недалеко от меня. Упругое тело, свежее, серьезное и неглупое личико. Образцовая выправка и обусловленная полнотой мягкость движений. Девочки восхитительно выполняют упражнения с палками, старый учитель наигрывает на скрипке старинный менуэт.
25 марта. После обеда ко мне наверх приходит Вильгельмина. Она снова посвятила мне целую кучу стихотворений. Я не в состоянии слушать ее. Она чувствует себя глубоко обиженной. Я утешаю, доказывая ей свое сочувствие. Домашнее воспитание сделало ее через чур чувственной. Во время кофе я, не владея своими нервами, бросаю на голову Греты тарелку с бутербродами. Она плачет и запирается в своей комнате. После этого отправляюсь на экзамены в женскую школу, сажусь напротив Елизаветы и облокачиваюсь на соседний стул. На лицо напускаю недовольное выражение, с одной стороны, чтобы отделаться от посторонних обращений, с другой, чтобы иметь возможность фиксировать ее пристальным взглядом. По правде говоря, никто особенно не стремится к разговору со мной. Господа преподаватели с невыразимо важным видом двигаются вокруг стола, открывают и закрывают больше журналы и, не теряя своего достоинства, заботятся об отоплении. Елизавета сохраняет полное спокойствие, хотя без сомнения она заметила мое странное поведение. Она прекрасно отвечает на все вопросы, как, впрочем, и все остальные. В общем экзамен производит на меня отвратительное впечатление, в особенности поднимание рук, которое некоторые сопровождают ядовитыми взглядами. Я беру Елизаветину тетрадь сочинений и на полях записываю карандашом свои мысли. Ее тетрадь не содержится в особый опрятности, почерк местами своеобразен. Я целиком читаю сочинение на тему о поездке во время каникул. После этого