«Сколько времени вы уже находитесь в тюрьме?» – спросил отец арестанта.
«Семь лет».
«Сколько вам еще нужно сидеть?»
«Восемь лет».
«За что вы попали туда?»
«Я – поджигатель», ответил арестант.
«У вас вероятно были долги, и вы хотели получить страховую премию?»
«У меня никогда не было ни дома, ни долгов. Я служил в батраках. Но…» и он рассказал нам свою историю.
Он был родом из деревни Еглисвиль, где и совершил свое преступление. В это время мне было не более 12 лет, но его рассказ произвел на меня такое впечатление, что даже теперь, двадцать лет спустя, я живо вспоминаю отдельные слова его рассказа.
«Сусанна Амраин», начал арестант, это было что-то необыкновенное! Господь Бог щедро наградил ее всем, что может иметь женщина. Каждый мужчина рад был бы обладать ею. Каждый день она мылась мылом и расчесывала волосы и всегда носила под лифом чистую рубашку. Я же был обычным батраком у Сутера. Община вскормила и вспоила меня с малых лет. Я не знал, кто моя мать, не говоря уже об отце. Я вообще ничего не знал о себе, пока однажды Сусанна не сказала, что ее отец сказал ей, что мне девятнадцать лет и через два года я должен идти в солдаты. Она пришла к колодцу за водой, куда я привел поить Бети, так как другой батрак уехал в город. При этом она так посмотрела на меня, что я обернулся и подумал: видимо мне показалось и на самом деле она смотрит на Бети, так странно блестели ее глаза. Тебе девятнадцать лет, промолвил я вслух, отводя Бети на место в стойло и с того времени со мной начало твориться что-то неладное.
«Сусанна сама сделала первый шаг. До тех пор я никогда бы не осмелился посмотреть ей прямо в глаза. Мне кажется, я и во сне не сделал бы этого. Я смотрел только ей в след, когда она, поворачивая ко мне спину, возвращалась домой. А тут вдруг такой взгляд. На следующий день она сказала, чтобы я в воскресенье приходил в «Егли». Я ответил, что у меня нет денег. Она сказала, что это пустяки. В воскресенье я направился в «Егли» и, остановившись в дверях, смотрел как они там танцевали. Затем пришла Сусанна со своей подругой, маленькой Марианной, и втащила меня внутрь. Она заставила меня танцевать с Марианной. Сперва у нас не ладилось. Я не смел прижимать к себе Марианну, но она была настолько искусна, что не успели мы сделать трех кругов, как у нас все стало получаться также страстно, как и у других танцующих. Тогда я в очередной раз понял, что со мной что-то не так. Сусанна бросила своего кавалера, взяла меня из рук Марианны и уже ни с кем другим не танцевала весь вечер. Только тогда, когда музыканты отдыхали, она поила меня вином, чтобы я не терял своих сил. После этого я так крепко прижимал ее к себе, что ее плечи дрожали, а ноги подкашивались. Когда танцы окончились она потащила меня за собой. Марианна должна была следить, чтобы никто не пошел за нами. Башмаки я оставил внизу у колодца. Над ее кроватью были нарисованы две розы…
«С тех пор каждую ночь я пробирался через окно к Сусанне. – Но затем я закрутил с Вероникой, дочерью богатого Лезера, гордой красавицей, первой девушкой во всей деревне. По воскресеньям она ходила со своими товарками по деревне обнявшись, так что даже не могла проехать телега, – Вероника, как самая высокая шла в средине. Когда встречался какой-нибудь парень, они все смотрели ему в лицо, прямо в глаза; когда он проходил они смеялись так громко, что было слышно у самой церкви. У Вероники уже год как был свой кавалер. Но с осени Роди Вебер занемог сухоткой. В «Егли» он не мог уже долго танцевать, и даже вино не помогало ему. Положив руки на стол, он сидел и молча смотрел на танцующих. Когда Вероника увидела, как я, не отдыхая, танцевал весь вечер с Сусанной, она подошла и стала просить Сусанну о разрешении потанцевать со мной, обещая ей не отбивать меня. Сусанна не согласилась, но я взял и пошел с ней танцевать. Сусанна выбежала из комнаты. На улице она бросилась на скамейку и начала плакать.
Вероника-же, танцуя со мной, много хохотала. Тогда я почувствовал, как она горяча. Где бы я не прикасался к ее телу, оно было плотно, как будто ее всю зиму откармливали специально для убоя. Если бы она была трехгодовалой телкой, клянусь, я заплатил бы за нее двадцать наполеонов. Мы не выпускали друг друга из объятий и, также обнявшись, отправились домой. Когда пробил час ночи, в ставню кто-то постучался. – Это Роди Вебер, сказала она, – встала с постели и пожелала ему через окно спокойной ночи, чтобы он не сердился. Затем она потребовала, чтобы я больше не ходил к Сусанне, а так как она мне нравилась, я обещал ей это.
Ho на другой день я подумал, что я должен идти к Сусанне. Поэтому, когда наступила ночь, я отправился к ней и все ей рассказал. Она сказала, что она не такая, как Вероника, она разрешает мне гулять с другими, я не должен ходить только к ее подруге, маленькой Марианне. Я обещал ей, так как она была такая добрая девушка.
Но на следующий день я подумал, что со стороны Сусанны не хорошо запрещать мне ходить к Марианне.
Когда наша Муни отбила себе из-за гололедицы ноги, в кузницу пришла маленькая Марианна и сказала, что отец сейчас спустится, он варит напиток для больной лошади старшины. Тогда я спросил ее, могу-ли я прийти к ней. Марианна стояла, не шевелясь и безучастно следя за пылающими углями, затем она повернулась и тихо пошла по лестнице.
«В воскресенье в «Егли» между большой Вероникой и Сусанной возник спор. Я танцевал весь вечер с маленькой Марианной. Когда танцы закончились, они снова помирились, и мы вчетвером отправились домой.