В зале снова грохочет.
– Ну что такое! – восклицает Мартин раздраженно.
Верика смотрит в камеру, затягивается и изрекает философски:
– Все рушится. К чему ни прикоснись.
За ее спиной возникает размытая черно-белая фигура. Мартин спрашивает:
– Какого черта?
Верика озирается. Куба наводит резкость.
У занавешенного зеркала стоит бледный официант. Худые плечи приподняты, руки прижаты к туловищу, на шее вздулись сухожилия. Накрахмаленная рубашка пропиталась по́том. Он таращится на посетителей не моргая, распахнув рот.
– Мы же договаривались, – говорит Куба. – Не мешать нам час.
Официант делает шаг вперед. Дерганое движение проржавелого механизма. Руки резко взмывают. Скрюченные пальцы – как птичьи когти, лицо – ничего не выражающая маска. Можно даже подумать, что это не кожа, а, скажем, фарфор, и глаза его нарисованы на фарфоре, и ротовая полость – выемка, покрытая лаком.
Официант запрыгивает на соседний столик и принимается отплясывать чечетку. Внутри него что-то звенит, словно он – копилка.
Шокированный голос Кубы:
– Господи.
Верика первая приходит в себя. Подскакивает к психу и выдает возмущенную тираду на боснийском. Не переставая плясать, официант бьет ее ногой в подбородок.
Верика отшатывается, держась за ушибленную челюсть. За этим следует два хлопка. Рубашка официанта лопается на груди, и ткань окрашивается красным. Камера ныряет вниз, успевая заснять, как официант падает. Напуганный голос Мартина:
– Стоп! Не стреляйте! Мы журналисты! Novinári zo Slovenska!
Камера в руках пригнувшегося оператора снимает плечистого мужчину, залитого солнечным светом. Обритый череп, бородка, спортивные штаны и кофта. Мускулистая шея клеймена выцветшими наколками. Дымящийся ствол револьвера направлен на поверженного официанта.
Куба советует Мартину:
– Отойди.
Верика влетает в кадр и обращается к здоровяку на боснийском. Щебечет, жестикулируя.
– Ты его знаешь?
– Это Анди.
Здоровяк, безжалостно прикончивший человека, говорит с Верикой отрывистыми фразами.
– Ты снял? Куба, скажи, что ты снял!
– Да. Господи.
– Не выключай камеру. Не смей.
Оператор переводит объектив на стену, забрызганную кровью. Официант лежит лицом в пол. Меж лопаток темнеют выходные отверстия от пуль.
– Верика, – окликает Мартин. – Объясни ему…
Сутенер наконец опускает оружие. Верика растерянно поворачивается к съемочной группе.
– Нам надо уходить.
– Что происходит? – Мартин встает, показывая камере плечо.
Анди берет Верику под локоть и увлекает к дверям. Он говорит несколько слов, которые звучат как «сотона е узео облик конобара».
– Шайтан, – произносит Верика. – Анди защитил нас от Шайтана.
Куба смачно выругивается. Картинка тает в солнечном свете.
Крыльцо ресторана. Осенний день, пустынная улица. Ветерок шуршит листвой деревьев. Анди тащит Верику к мотоциклу. Она кричит через плечо:
– Убирайтесь отсюда.
– Поверить не могу, – шепчет Куба. – Надо ехать в комендатуру. – Он поворачивает камеру, чтобы зритель увидел уродливые коробки многоквартирных пятиэтажек и человека, судя по обноскам – бездомного, который стремительно направляется к ресторану. – Эй, справа!
То, как человек идет… да, это манера покойного официанта. Походка заводной куклы. Нескоординированные движения, проблемы с конечностями, задранный подбородок. Мужчина хлопает себя по животу и беззвучно хохочет. Пантомима в психиатрической клинике.
Бродяга ускоряет шаг. Куба отступает, призывая Мартина шевелиться. Верика бубнит по-боснийски. Анди входит в кадр, он целится в бродягу, но тот не замечает оружие. Может, он слеп? Может, его глаза и вправду нарисованы на веках? Анди колеблется. Бродяга собирается снести его с дороги, но Анди, так и не выстрелив, бьет бродягу рукоятью пистолета в висок. Бездомный валится на асфальт и бессмысленно перебирает ногами.
– Ты видел, видел? – возбужденно спрашивает Мартин.
Куба, кажется, лишился дара речи, но ему не занимать профессионализма. Съемка продолжается. Анди направляется к мотоциклу и приплясывающей от волнения Верике. Он бурчит низким голосом. За все это время он так и не посмотрел на журналистов.
– Что он сказал? Верика, что Анди сказал?
– Что уже видел такое на войне! – Сутенер и проститутка запрыгивают на мотоцикл. Бухтит мотор. – Кто-то вызвал Шайтана.
Куба снимает, как Верика и Анди уезжают, и после водит объективом по пустой улице, точно надеясь на появление стражей закона.
Салон автомобиля. Мартин за рулем, Куба рядом, на пассажирском сиденье.
– Я говорил, сегодня нам улыбнется удача.
– Ты называешь это удачей? – ужасается Куба.
– Я называю это репортажем из эпицентра событий. Лучше, чем допрашивать всяких потаскух, а?
Мартин проворачивает ключ в замке зажигания.
– В этой стране все сломано.
– Мартин, очнись.
– На связи.
– Мартин, что за херня с ними?
– Я не знаю, старик. Может, они четники… «Скорпионы», «Белые орлы», СДГ, УНА-УНСО… Или шайтаны… – Мартин нервно ухмыляется. – Они выглядели как одержимые демонами, да? – Мартин смотрит в зеркало заднего вида, и его лицо вытягивается. Куба разворачивает камеру. Сквозь салон и запыленное стекло угадываются силуэты. Несколько человек мчатся к автомобилю.
– Это они! – вскрикивает Куба.
Силуэты все ближе. Люди-куклы высоко подпрыгивают на бегу.
– Поехали, Мартин!
– Да пытаюсь я!
Безумцы налетают на машину. Звучат удары, автомобиль проседает. Кто-то заслоняет собой заднее стекло и карабкается на крышу. Двигатель наконец-то заводится. Мартин рвет с места, за окнами мелькают ухмыляющиеся белые физиономии, фальшивые глаза и рты. Живое, срощенное с искусственным. Пальцы скребут по металлу, прощаясь с удачливой добычей.
Камера скользит по дуге – через стиснувшего челюсти Мартина к лобовому стеклу. Лицо спускается сверху. Женщина с пепельными волосами оседлала автомобиль. Она шлепает ладонями по стеклу и скалится. Может быть, это дефект пленки или капа, а может, меж ее зубов действительно нет никаких промежутков – эмалированный капкан за губами.
Мартин крутит руль вправо, стряхивая наездницу. Машину заволакивает пылью. Она виляет влево, подпрыгивает, чудом не врезается в фонарный столб. Спустя минут пять Мартин резко тормозит, а камера выключается.
– …цела, цела. Спасибо, что спросил, как я.
– Ты – терминатор, старик.
В кадре – припаркованное авто, посреди дороги – опрокинутый мотоцикл. Вокруг – брутального вида муравейники с нависающими балконами и заколоченными магазинами на первых этажах. Стены выщерблены пулями. Дальше – пустырь и стройка; закопченный скелет из бетона – словно памятник погибшей Югославии. И ни души.
– Ты видел их лица? – спрашивает Куба. – Это что, роботы? Какая-то секретная американская разработка?
Мартин не отвечает, шагая к пустырю.
– Черт бы тебя побрал… – тихо ругается оператор.
– Верика? – окликает Мартин, затем оглядывается на Кубу. Его глаза светятся азартом. – Снимай, – говорит он и семенит вперед.
Сутенер Анди лежит на плите под сенью бетонного каркаса. Верика оседлала его, повернувшись спиной к приближающейся камере. Под платьем проступают позвонки, подол задрался. Издали кажется, что сутенер и проститутка занимаются сексом в позе наездницы.
– Твою мать… – выдыхает Куба.
Анди мертв. Верика держит его за уши. Поднимает и опускает голову своего охранителя. Влажное шлепанье, будто молотком отбивают мясо. У Анди проломлен