Пальцы Мартина поочередно нажимают на медальоны. Эмалированные квадратики поддаются давлению пальцев, утопая в корпусе шкатулки.
– Я несколько ночей искал правильную комбинацию.
– Так вот чем ты занимаешься, пока я сплю. Я думал, ходишь по борделям.
Мартин пропускает реплику мимо ушей. Он предельно сосредоточен и перебирает кнопочки-медальоны.
– Вольфшлягер – это всегда двойное дно. За то он и ценим. Невинные шутки, часто связанные со смертью или сексом. Что зачастую одно и то же, не так ли?
– Ты знаешь, я не разделяю твою философию.
– Малыш Куба женился в шестнадцать и не смотрит ни на кого, кроме супруги.
– Нам было по двадцать, но в остальном…
Кубу прерывает щелчок. Музыка меняется. Новая мелодия – скрипучая и заторможенная, возможно, из-за повреждения шестеренок. В ней есть что-то зловещее. Мартин отклоняется, чтобы камера запечатлела, как двигаются царапинки на стекле. Подставка под фарфоровой барышней накреняется. Вся сценка заваливается на бок. Полусфера оказывается шаром, наполовину утопленном в коробку. Под царапающую музыку шар проворачивается, являя потаенное. Та же девушка на подвесных качелях, но теперь и девушка, и качели распилены пополам. Половинки приближаются и отдаляются, на долю секунды соединяясь в центре. Вольфшлягер детально воссоздал внутренние органы девушки, ее кишечник, гортань, позвоночник, полушария мозга. Анатомический театр удивляет точностью, а еще тем, что Дюймовочка улыбается половинками рта. Что-то черное течет из ее глаз. На «светлой стороне» подставка изображает лужок. На «темной» ее усеивают кости, среди которых извиваются то ли змеи, то ли непропорционально большие черви.
– Миленько, – комментирует Куба. – В детстве ты игрался с такой же гадостью?
– В шкатулке прадеда был падре. Ты не хочешь знать, что он делал с певчим мальчиком.
– Для меня это слишком смело. И саундтрек отвратительный.
– Я забыл, что ты истовый католик.
Мартин касается ключика. Музыка умолкает, шар проворачивается, пряча изнанку сценки и возвращая целую и невредимую Дюймовочку, зависшую над лужком.
– А знаешь, как Вольфшлягер умер?
– Просвети меня, и на этом закончим исторический экскурс.
– Кто-то проник в особняк «Калигула». Поборники веры вроде тебя или муж-рогоносец с дружками. Убийц так и не нашли. Говорят, изобретатель умер от боли. Говорят, с него заживо содрали шкуру.
Картинка трясется. Оператор догоняет Мартина. Их цель находится за отворенными воротами – грязный двор между двумя угрюмыми высотками.
Глазок камеры скользит по запертым, будто заколоченным ставням, по тряпью на бельевых веревках, которое больше похоже на человеческую кожу, чем на одежду. Оператор внезапно поворачивается. За воротами собирается группа людей. Они стоят в неестественных позах, напоминая манекенов в витрине магазина. Из открытых ртов этих заводных болванчиков льется скрипучая музыка – мелодия шкатулки Вольфшлягера, ее «темной стороны». Куба пятится, врезаясь в Мартина.
– Быстрее!
– Сейчас. – Мартин теребит связку ключей. – Который из них от подъезда?
Камера совершает оборот. Механические существа приближаются дергаными движениями. Они держатся за животы или хлопают себя по бокам, изображая истеричное веселье. Их глаза – рисунки на веках, они – Петрушки с пружинным приводом, автоматоны из вертепа живодеров. Ветерок колышет конские волосы, вживленные в скальпы.
– Ради бога! – умоляет Куба, отводя камеру от приближающегося скопища. Мартин скребет ключом по замочной скважине, пробует другой ключ… и отпирает дверь. Мартин и Куба втискиваются в подъезд. Трясущаяся камера снимает, как Мартин захлопывает дверь; в последний момент в сужающейся щели возникает растрескавшаяся кукольная личина. Кукла клацает зубами и остается снаружи.
– Почему мы не поехали в милицию? – спрашивает Куба. Он семенит по ступенькам за Мартином. Входит в лифт.
Мартин привалился к ростовому зеркалу. Его глаза фанатично блестят.
– Надо забрать шкатулку.
– Будь ты проклят. – Куба уводит камеру глазком в грязный пол. – Идиот, ты нас погубишь!
– Куба, – мягко отвечает Мартин. – Назад пути нет, не будет никакой милиции, это уже не Сараево. Или это совсем иное Сараево.
– Тебе весело, ублюдок?
– Давай зайдем в квартиру, и я объясню.
Кабина открывается, выпуская на этаж с номером восемь и обгорелым матрасом у лифта. Мартин возится с ключами. Камера снимает бетонный пол, а после щелканья и скрипа – порог, ковролин в прихожей. Мартин запирается на три замка и переводит дыхание.
– Мартин.
Журналист не реагирует. Шевелит губами, фыркает, качает взлохмаченной головой.
– Мартин, что это значит: «назад пути нет»?
– Хорошо. – Мартин смотрит в камеру. Среди прочего в его взгляде – торжество. – Я это сделал. Вернее, это сделал Зигмунд Вольфшлягер, величайший экспериментатор в мастерской… и в постели… Секс и ужас, секс и боль – в конце концов он узнал о них все и создал серию из семи шкатулок – его последний шедевр. В письмах он называл творения колокольчиками, которые призывают распорядителей.
– Я не…
Мартин прервал Кубу жестом.
– Пассионарии придумали разные способы, чтобы проникнуть за грань. Лабиринты, трехмерные пазлы, странные игры для восьмибитных приставок, головоломки – это все ключи или, вернее будет сказать, тревожные кнопки… манки… Сильные мира сего, военные и церковники веками уничтожали такие вещи, но кое-что уцелело. Например, единственная сохранившаяся шкатулка из предсмертной серии Вольфшлягера.
– Кто гнался за нами, Мартин?
– Забудь о них, – отмахивается журналист. – Они – ошибка, безмозглые твари, бродящие на границе миров, гибриды бракованных изобретений и пилигримов, которым не посчастливилось сделать финальный рывок. Ими движет зависть к таким, как я, они стараются помешать путникам… Куба… – Мартин доукомплектовывает бормотание нервными жестами. – Это не наш мир. Мы на пороге дома терпимости, дома величиной с планету. Самые немыслимые плотские удовольствия ждут нас.
– Я хочу вернуться к жене!
– Она будет противна тебе, когда познаешь истинное блаженство.
Лампочки в прихожей то гаснут, то вспыхивают.
– Что ты натворил? – спрашивает Куба.
Зловещая ухмылка появляется на губах Мартина.
– Я нашел шкатулку на одном сайте. Зря ты не пользуешься интернетом, за ним будущее. Продавец отказывался посылать товар почтой. Я добился этой командировки. Знал бы ты, чего мне это стоило: средств, сил…
– Это безумие! – Камера дергается в руках оператора. – Всему есть разумное объяснение…
Мартин хмыкает.
– Условия соблюдены.
– Какие условия?
– Жертва. Желание пилигрима. Место. Старое мусульманское кладбище под нами. Двор, в котором усташи казнили сербских партизан. Город, политый кровью и пропитанный горем. Разодранная страна.
– Жертва, Мартин? Ты приносил жертвы?
– Всего лишь проститутка, мой друг. Коллега Верики темной ночью в переулке Башчаршия. Ей не было больно… почти… – Улыбка Мартина – улыбка психопата, а глаза не более живые, чем у кукол. Он задирает свитер, оголяя плоский живот, и демонстрирует рукоять револьвера, засунутого за пояс. Вероятно, это оружие Анди, подобранное на пустыре у минного поля. Картинка перекашивается. – Не бойся, дружище. –