– Мы не просто труппа, мальчик. Мы семья. Я должна попробовать все, что пробовала моя младшая сестра.
«Люси» прижалась к нему своим гибким ледяным телом.
– Это что, твой монолог? – прошептал он хрипло.
– Ага. Вот послушай. – Пальцы гуляли по его груди. – Существует легенда. Бог наложил на вампиров тринадцать печатей. Боязнь солнца, запрет входить в дома без приглашения, необходимость спать в этих тесных гробах… Чеснок, зеркала, осина, проточная вода… до черта сдерживающих факторов. Но о главном нечасто пишут. Вампир обязан публично признаться в своей природе, выявить потаенную суть… пред крестом назвать себя. А ты в курсе, как много крестов вокруг нас? Издавна некая сила волокла нежить к палачам-инквизиторам с поличным. Или к убийцам-мозгоправам. Иначе наша… наша внешность меняется, как портрет Дориана Грея. Благо сейчас можно прикинуться готом… косплейщицей… Или колесить по стране со спектаклем. Утоляя изредка жажду… Лучше, чем сгнить, не так ли?
Ее губы раздвинулись, совсем не сексуально, по-собачьи, и юркий язык облизал зубы.
Рядом грохнуло, покачнулся гроб. Из него донесся слабый стон. Субботин, которому срочно требовалась передышка, взглянул на «Люси», словно спрашивая разрешения. Она снисходительно кивнула.
Ощущая себя актером на провинциальной сцене, Субботин наклонился, снял крышку. И отшатнулся, пораженный.
В гробу извивалась рыжая подруга Оли. С ней Субботин провел ровно одну жаркую ночь…
– Олин гость, – сказала «Люси».
Девушка в гробу была связана. Она мычала в кляп и таращилась на Субботина глазами, полными ужаса.
– Я не…
– Все ты понимаешь, – проворковала «Люси».
Сбоку зашуршал занавес. Опешивший Субботин поднял голову. С потолка вниз поползли актеры. Каким-то каскадерским чудом они карабкались по занавесу, почти не раскачивая его. Как огромные мухи. Как падальщики, учуявшие запах добычи.
Граф, Харкер-Рэнфилд, Ван Хельсинг, чьи зубы не помещались в разинутой пасти. И Оля. Голая белая, будто червь, Оля. Из ее алого рта на подмостки сочилась вязкая слюна.
Было еще какое-то прячущееся в тени древнее существо, тварь с лысым шишковатым черепом и пылающими глазами. Нереальное существо судорожно подергивалось, и руки-тени, как конечности исполинского паука, как нити кукловода, рыскали по стенам и креслам, управляли актерами-марионетками и тянулись к дрожащим жертвам прожорливого балаганчика, кочующего театра.
«Режиссер», – догадался Субботин.
Актеры сползали на сцену, окружали добычу. В гробу скулила связанная девушка.
– Правила соблюдены, – сказала «Люси». – Добро пожаловать в буфет.
Последним, что увидел Субботин, было искаженное голодом лицо Оли.
Фишеры ссорятся
Это было громоздкое угрюмое здание на задворках Бостона, но Джастин не успел сфотографировать ни псевдовикторианский фасад, ни хеллоуинские украшения во дворе. Грейс уже заглушила автомобиль и торопилась по аллее. Сама мрачнее предгрозового неба и стен цвета запекшейся крови.
Подъездная дорога выгибалась, как спина доисторического ящера. Улица заканчивалась, в низине раскинулась желто-красная равнина. Призраки метались по ветру, скалящиеся и невесомые, с раскосыми глазами, полными ненависти. Призраками были черные воздушные шарики, на которые, словно на лишенные тел головы, надели картонные маски. Резиновые духи болтались над свежевыкрашенным забором. Тряпичные летучие мыши были пришпилены к штакетинам, а у ворот громоздились оранжевые тыквы, тоже оскаленные и злобные.
Джастин обожал Хеллоуин.
Грейс взбежала на крыльцо. Долго ждать не пришлось. Дверь открыла худощавая женщина лет тридцати. На лице – смесь усталости, испуга, смущения и надежды. Грейс посещала дом позавчера, а вот Джастин приехал сюда впервые.
– Миссис Киннер. – Он учтиво поклонился.
– Мой супруг, – сказала Грейс, не глядя на Джастина, – мистер Фишер.
– Наслышана. – Киннер потеснилась, впуская гостей.
Едва они переступили порог, разразился ливень.
Судя по убранству гостиной, Фишеры могли запросить в два раза больше и не прогадали бы. В соседнем кабинете мужчина работал за компьютером; он ограничился недружелюбным кивком. Идея обратиться за помощью к Фишерам целиком и полностью принадлежала миссис Киннер. Ее мужа визитеры явно раздражали.
– Как ваш мальчик? – спросил Джастин, снимая плащ.
Хозяйка потупилась.
– Врач сказал, его выписывают в понедельник.
У семилетнего Томми Киннера был открытый перелом бедра. Грейс навещала его в больнице; Джастин, всю неделю занятый на основной работе, прослушал диктофонные записи. Томми говорил уверенно и звучал правдиво.
– Вам что-нибудь нужно? – спросила миссис Киннер.
– Нет, мэм. С вашего позволения мы изучим место происшествия.
– Да, конечно.
Хозяйка повела супругов по лестнице. Детская находилась в конце сумрачного коридора, возле туалета. Вотчина мальчишки, с фигурками штурмовиков, модельками автомобилей, с радиоуправляемым джипом и подвешенной под потолком Звездой Смерти. На кровати, укрытый одеялом, отдыхал мохнатый эвок. Миссис Киннер оставила гостей в спальне сына и удалилась, притворив дверь.
Фишеры принялись распаковывать сумки. Строительные уровни, термометр, подслушивающее устройство ультразвукового диапазона. Грейс двигалась дергано и суетливо.
– Объяснишь, в чем дело?
– Совершенно ни в чем. – Она включила диктофон. Отчиталась: – Дом Киннеров, тридцать первое октября две тысячи тринадцатого года.
За окнами грянул гром. Задребезжали стекла.
– Ты с утра на меня дуешься.
– Да ладно? И почему же?
Джастин растерялся.
– Это я и хочу узнать.
– Хотел бы – узнал бы.
– Я не…
Грейс жестом велела убираться с дороги. Водрузила на подоконник инфракрасную камеру, убедилась, что она снимает кровать и массивный старомодный гардероб. Высокий Джастин зацепил макушкой Звезду Смерти, та толкнула люстру, и световое кольцо забегало по морде эвока, отчего стеклянные глазки засверкали.
– Милая…
– Милая? – эхом отозвалась Грейс. – Теперь я у тебя милая?
– А я утверждал обратное?
– Дай-ка подумать. – Грейс тряхнула волосами. – Вчера ты делал вид, что меня не существует.
– Вчера? Не существует?
Джастин опешил.
Грейс указала куда-то в угол. На обоях над кроватью темнело пятно причудливой формы. Джастин протиснулся к стене. Надел резиновые перчатки, потрогал обои и вынул линейку.
– Вчера, – сказал он, примеряясь к пятну, – мы ужинали у Стоунов.
– Чудесная память, – фыркнула Грейс. Поднесла к губам микрофон и сказала: – Пятно в виде старухи, появилось в ночь, когда Томми Киннер сломал ногу.
– Старухи? – сощурился Джастин. – Это скорее вставшая на задние лапы собака. Овчарка, посмотри.
– Об этом я и говорю, – сказала Грейс. – Взаимопонимание. Ты видишь собаку там, где я вижу косматую старуху.
– Да что тебя укусило? – озадачился Джастин. Убрал линейку. – Шестьдесят сантиметров в длину.
Грейс записала.
– Уж точно не собака меня укусила.
– Ладно. – Джастин расчехлил Canon с разрешением восемь мегапикселей. Сквозь видоискатель казалось, что пятно шевелится, пляшет на обоях, открывает пасть. – Что, черт подери, было вчера?
– Твои слова на счет Орлеана.
– И?..
– Господи, я будто разговариваю с глыбой льда.
В спальне было холодно. Холод исходил от Грейс.
– Милая, мое терпение на пределе.
– Взял бы в долг мое долбаное терпение.