Все это пролетело для Брайана совершенно незаметно. Периферией сознания он понимал, что что-то происходит, но слишком велика была эйфория.
Лишь когда вода дошла до машинного отделения и объявили эвакуацию, когда труп Тары уехал к стене по накренившемуся паркету, Брайан чинно встал, надел пальто и сообщил:
– Я вынужден раскланяться. Гори в аду.
Но этот самый ад бушевал снаружи. Пустой коридор превратился в речное русло. Мимо проплыла мисс Рейд из шестнадцатой каюты, в толчее ее затоптали насмерть. По палубе метались ошеломленные пассажиры, оркестр исполнял рэгтайм. Наконец-то подействовали принятые за ужином таблетки, мистер Периш прикрыл шляпой пах. Он послушно ждал своей очереди спуститься в шлюпку и… улыбался. Потом, в Нью-Йорке, мисс Ремер, прачка из третьего класса, поведает журналистам про улыбающегося господина в толпе: «Он выглядел таким счастливым».
В час пятьдесят пять мебель плавала в каютах люкс. Последнюю шлюпку спустили на воду, и в ней не нашлось местечка для вдовца Периша. В два пятнадцать носовая часть шлюпочной палубы ушла под воду. Люди, вопя, соскальзывали в океан. И Брайан перестал улыбаться – он хватался за ограждение, недоумевая: как же так? Бог послал ему второй шанс, Бог не может быть настолько жестоким!
Корма задиралась к небу, стряхивая бедолаг. Обнажились гребные винты, лампочки потускнели и погасли. Пароход, вставший вертикально, погрузился во тьму. Тьма кричала и грохотала.
Брайан упал в ледяную воду, в мешанину из шезлонгов, трупов, канатов, теннисных мячей.
– Сюда! – позвал кто-то, и Брайан различил шлюпку. Он ринулся вперед, но тут незримая сила вцепилась в барахтающегося человечка, водоворот закружил. Уходя на дно, пароход засасывал мертвых и живых. Брайан врезался в металл, его потащило через ощетинившийся осколками иллюминатор.
Прихотливая судьба вернула мистера Периша в его же каюту, и он увидел Тару, плывущую навстречу: фата липла к щекам, губы презрительно кривились под тканью. Водоворот столкнул супругов. Брайан ткнулся в покойницу носом, животом и эрегированным членом. Периши будто танцевали под водой.
Фата поплыла вверх, открывая алчное лицо.
«Ты мой, – сказали остекленевшие глаза. – Навечно».
Последнее, что почувствовал Брайан Периш, – мертвые руки, скользнувшие по его телу и вдруг вцепившиеся в пах.
Театралы
На самом деле Субботин терпеть не мог театры. А посещал их исключительно из-за Оли. Все эти бесчисленные Шекспиры, Чеховы, Бернарды Шоу – чепуха какая-то. Два года назад Оля уехала в Москву, поступила в универ. Спустя месяц куцей эсэмэской известила, что влюблена в другого. Субботина утешила рыжая подружка Оли, всегда ей завидовавшая. С тех пор он ни разу не ходил в проклятый храм – кого? Мельпомены? Терпсихоры?
Но цветастая афиша и название спектакля завладели его вниманием. «31 октября ужас оживет…»
Он вспомнил, как Оля твердила:
– Тебя ничего не интересует, кроме ужастиков.
Потом Субботин заметил на афише фамилию Оли. И немедленно купил билет.
Зрительный зал был набит под завязку. Не каждый день в захолустье наведывалась столичная труппа.
Сцену оформили в черных и красных тонах. Вязкий, гипнотический, обволакивающий – вероятно, так охарактеризовал бы спектакль критик, забреди он в провинциальный театр. Субботина гипнотизировали угловатые декорации, багровое нутро гроба… Ползущие по занавесам тени, скрюченные пальцы с кривыми когтями… В какой-то момент эти призрачные руки-тени протянулись через зал и впились Субботину в горло незримыми тисками.
Он почти не моргал, впитывая нервную линию карпатских гор, крыши викторианских особняков, переносясь в застенки психиатрической клиники, где безумец Рэнфилд поедал мух. Парень, перевоплотившийся в Рэнфилда, заодно исполнял роль Джонатана Харкера, каждый актер сыграл несколько ролей.
При виде Оли сердце Субботина замирало. Она была хороша, изображая Мину, изумительна в роли невесты графа. Танцевала у распахнутого гроба, бледная, взлохмаченная. Белый саван облеплял такие знакомые бедра.
«По заслугам», – злорадно подумал Субботин, наблюдая, как Ван Хельсинг вонзает кол меж Олиных грудей.
Добро восторжествовало, публика разразилась аплодисментами. К сцене спешили восхищенные зрители с букетами. Субботин различил в толпе Олиных родителей и подруг.
Он караулил у гримерки. Переживал. Мимо прошествовал, зацепив плащом, суровый, не вышедший из образа граф. За ним – остальные актеры.
– Оля…
Она изменилась. Сильно похудела. Заострились скулы, светло-карие радужки будто потемнели. Или это линзы?
– Могла бы предупредить, пригласить, что ли…
Ей было неловко. Взгляд, какой-то чужой, затравленный, метался по его лбу и щекам, минуя глаза.
– Ты же не любишь театры.
«Но я любил тебя», – чуть не сказал он. Столько всего хотелось ей поведать…
– Давай посидим где-нибудь…
– Нет-нет, – выдохнула она. – Я и маме отказала. У меня ночная репетиция. Очень строгий режиссер.
– Кто тут у нас? – раздался приятный голос.
Коллега Оли, дьявольской красоты брюнетка, пристально изучала Субботина. В спектакле она играла Люси и вторую невесту графа. Ее пляски у кровати Харкера отвлекли Субботина даже от Оли. Актриса теребила подол савана. Сквозь ткань просвечивались темные соски.
– Твой друг? – спросила брюнетка томно.
– Да, и ему пора, – с нажимом сказала Оля.
– А чем друг занят… допустим, сегодня в полночь?
Субботин пробурчал что-то нечленораздельное.
– Какой милашка, – сказала «Люси». – Приходи к нам на репетицию. Как специальный гость.
Холодная рука многозначительно коснулась его плеча.
– Нет! – воскликнула Оля, побледнев сильнее. – Специальный гость уже выбран.
– Будет двое гостей, – фыркнула брюнетка. Зрачки ее заблестели, точно монеты, которые кладут на веки мертвецов.
За полчаса до ноября Субботин явился к заднему входу театра. Распаленная фантазия рисовала встречу с Олей. Как раньше, когда они упивались друг другом до рассвета. Но и для «Люси» фантазия нашла место.
На стук отворил пожилой сторож. Субботин собирался объясниться, но старик молча впустил его, сел за стол и уставился в экран выключенного телевизора. Мышцы сторожа судорожно сокращались.
Озираясь, Субботин засеменил по коридору. Шаги порождали гулкое эхо. На сцене пустого зала стояли гроб и высокое зеркало. Субботин поднялся по ступенькам, чувствуя, как потеют ладони.
– Эй, вы где?
Кто-то обнял его за талию, и он едва не вскрикнул. Отстранился, улыбнулся натужно. «Люси» была облачена в длинное красное платье с воротником-стойкой. Напомаженный красный рот плотоядно усмехался. Ни рот, ни одеяние не отражались в дивном зеркале.
– Отличный фокус, – оценил Субботин.
– Да, режиссер решил ввести зеркала в представление. Тебе понравилось, кстати?
– Обожаю Стокера, – ответил он пылко. – Граф, и Оля, и вы…
– Мы, – рассмеялась актриса. – Я видела, как ты смотрел на меня. Я прекрасно вижу в темноте. Ты возбудился?
– Я… –