Но Гермес сладкими речами успокоил гнев матери, притворившись самым невинным созданием во всей ойкумене. Сердце Майи смягчилось, и она даже понадеялась, что на сей раз ее сын вернулся без гостинцев. А в это время на склоне горы пропажу стада уже обнаружил его хозяин – златокудрый Аполлон. Он недоумевал, кто посмел обокрасть его, но затем заметил следы и удивился еще сильнее:
– Как же так? Коровы идут задом наперед. А это что? Чьи ноги? Ни мужчины, ни женщины. Ничего не понимаю.
Пророческий дар подсказал Аполлону, куда идти на поиски, а встреченный им пастух рассказал, что видел ночью, как огромное стадо двигалось по направлению к горе Киллене. Бросился туда солнечный бог и обнаружил пещеру Майи. Гермес, только завидев его, получше спрятался в пеленки и замер.
– Что тебе угодно, Аполлон? – спросила его Майя, сердцем чувствуя, что ночью Гермес обокрал бога-лучника.
– Ты тут одна? – уточнил Аполлон, поглядев на ноги нимфы.
«Нет, то были не ее следы», – понял он и заметил колыбельку.
– Это Гермес, твой маленький брат. Пожалуйста, не вреди ему, – взмолилась Майя, сложив руки.
– Я и не собирался, – успокоил ее Аполлон, – хочу узнать только, где мое стадо. Поиски привели меня сюда, а ну-ка, скажи мне, братец, не ты ли проказничал сегодня ночью у Пиерийских гор?
– Кто? Я? – изумился Гермес, вылезая из пеленок. – Конечно же, нет, клянусь Зевсом. Да и зачем мне коровы? Что мне с ними делать? Да и как выглядят эти твои коровы? Я, знаешь ли, еще мал для путешествий к этим твоим горам, где бы они ни были.
Но мимика Гермеса, плутовской взгляд и нервный смех выдали его с головой.
– Ах ты хитрец! – обрушился на него Аполлон. – Вылезай отсюда и веди меня к моим коровам! Надо же, маленький, а уж бессовестно врешь и искусно воруешь! Вот засуну тебя в самые глубины Тартара, посмотрим, как ты там запоешь!
– Вот еще, надо мне. Не пойду никуда. Мне и здесь хорошо!
Аполлон ожидал этого ответа. Он схватил мальчишку за руку. Не успела Майя и слова сказать, как Аполлон взлетел к синему небу, туда, где сияла вершина Олимпа, дома богов. И предстал Аполлон перед Зевсом, держа за руку недовольного брата.
– Вот, отец, полюбуйся, кого народил! Вор. Мошенник! Хоть еще и в пеленке, но столько хлопот мне доставил.
– Да что же случилось?
– Коровы пропали!
– Какие коровы?
– Мои, целое стадо!
– Да я же младенец, отец, посмотри на меня! – крикнул Гермес, вырвавшись из хватки Аполлона. – Зачем мне какие-то коровы? Я так уважаю тебя, разве могу посрамить твое имя? Нет, ни за что! Не виновен я. Клянусь всеми бессмертными!
Но лукавая натура выдала Гермеса: он не удержался и подмигнул отцу, и Зевсу все стало понятно. Расхохотался он, глядя на взъерошенного Аполлона и забавного Гермеса: оба прекрасные боги, оба его сыновья. Разве он мог наказать мальчишку? Но несправедливо было оставлять Аполлона ни с чем.
– Верни ему стадо, Гермес, – мягко, но решительно сказал Зевс, – он же твой брат, негоже это – красть в семье. Придержи лукавство для других дел.
Пришлось Гермесу согласиться, отцу он перечить не хотел. Тогда Аполлон вновь взял брата под руку, они покинул Олимп и вернулись к пещерам Киллены. Там Гермес, чтобы поднять себе настроение, стал наигрывать на лире разные мелодии.
– Что это такое? – изумился Аполлон, не замечавший инструмент до той минуты. – Какие прекрасные звуки.
– Да, – хитро кивнул Гермес, – я сам сделал лиру, только она у меня и останется, когда ты коров заберешь.
– Ладно, – нетерпеливо фыркнул Аполлон. – Давай лучше так: бери стадо, а я возьму ее. Обменяемся, идет?
Гермес посмотрел на лиру, будто оценивая, стоит ли она пятидесяти замечательных коров, но все же протянул ее Аполлону. Лира легла в его руки как влитая, будто всегда и была при нем. И заиграл на ней Аполлон, и мир замер, заслушавшись музыкой бога. Обмен состоялся. Гермес обещал больше ничего не красть у брата и сдержал свое слово.
Нимфы часто выступали в мифах как заботливые матери и кормилицы и потерю детей воспринимали очень болезненно. Когда нимфа Пирена узнала, что одного из ее сыновей случайно на охоте убила богиня Артемида, то проплакала от горя так долго, что ее слезы превратились в источник, из которого жители Коринфа позже добывали питьевую воду. Другая нимфа, Псамафа, хоть и не по своей воле стала спутницей Эака, царя острова Эгины, но рожденного от него сына Фока любила всем сердцем. Имя Фок происходит от древнегреческого φώκη, что значит «тюлень». Псамафа превратилась в тюленя, чтобы сбежать от Эака, но Фок остался при отце. Кроме него, у того уже было два других сына от первого брака – Пелей и Теламон. Однажды из зависти к его победе на спортивных соревнованиях они вероломно убили сводного брата. Тогда Псамафа, раздираемая горем и желанием мести, наслала на всю Эгину чудовищного болотного волка, который истреблял местных жителей. Невинные люди страдали, но Псамафа хотела, чтобы горе царя Эгины было соразмерно ее собственному, и только вмешательство другой нимфы – мудрой Фетиды – помогло ей прийти в себя. Тогда она превратила волка в большую мраморную глыбу и наконец покинула ненавистный ей остров.
Аполлон и Дафна. Гравюра по рисунку Ханса Сюсса фон Кульмбаха, 1502 г.
National Gallery of Art
Довольно часто нимфы отвергали ухаживания богов и героев. Например, прекрасная Дафна приглянулась Аполлону, и он всячески пытался добиться ее, но та дала обет целомудрия и даже ради бога не собиралась его нарушать [83]. Все свое время Дафна проводила в обществе Артемиды и ее спутниц, среди которых ее красоту заметил смертный юноша Левкипп. Он решил хитростью подобраться ближе, поэтому переоделся в девичий наряд и выдал себя за дочь Эномая. Спутницы Артемиды приняли его в свой круг, где он радостно охотился и без всяких подозрений находился близко к Дафне и даже обнимал ее. Но Аполлон не мог стерпеть наглости соперника и разоблачил Ливкиппа, когда тот купался в реке Ладон. Оскорбленные девушки растерзали его, но и после этого Дафна не стала теплее относиться к Аполлону. Когда же его преследования стали ей совсем ненавистны, она пожелала навсегда избавиться от них и превратилась в лавровое дерево. Его ветви стали священным символом не только Олимпийских игр, но и самого Аполлона.
Слуги царя Мидаса подстерегают силена. Терракотовая амфора, чернофигурная техника. Этрурия, ок. 520–510 гг. до н. э.
The Metropolitan Museum of Art
Горная нимфа Питис не хотела внимания от рогатого и волосатого бога стад Пана. Она убегала от него, но козлоногий бог всегда настигал ее и продолжал настойчивые ухаживания. Питис это надоело, она пожелала никогда больше не видеть злосчастного поклонника – и превратилась в сосну. В таком виде она Пана не заинтересовала. Но божок очень быстро переключил внимание на другую очаровательную нимфу, гамадриаду по имени Сиринга. К несчастью, она, как и Питис, соблюдала целомудрие и не оценила попытки Пана завоевать ее сердце. Сиринга долго спасалась от его преследований, пока наконец не прыгнула в воду и не обратилась в тростник. Немало времени искал ее удивленный бог, пока не понял, что произошло. Пан расстроился и в честь нимфы сделал из веточки тростника дудочку, ставшую сирингой – мелодичной флейтой.
Однако случалось и так, что нимфы сами оставались отвергнутыми, с разбитым сердцем. Калипсо, нимфа острова Огигия, с болью отпустила Одиссея, который провел с ней вместе несколько лет и которого она безумно полюбила. По приказу Гермеса, передавшего волю богов, Калипсо рассталась с Одиссеем, помогла ему построить