Это действие в некотором смысле перекликается с образом абазинской сказки, где девочка помещала внутрь себя материнское молоко. Помещение внутрь – действие, которое может иметь широкий спектр коннотаций. Это одновременно наполнение коровы собой и окружение себя коровой, как будто и временное возвращение назад, в материнскую утробу, и чудесное преображение, через которое проходит герой, проглоченный и исторгнутый чудовищем [68]. Ветхозаветный Иона должен быть проглочен китом, прежде чем принять свою пророческую миссию. В карело-финском эпосе «Калевала» великан Випунен сначала проглатывает героя по имени Вяйнямейнен, а затем делится с ним своей древней мудростью [69].
Когда героиня русской сказки помещает себя внутрь волшебной коровы-матери, она идентифицируется с ней и одновременно как бы исследует материнское пространство изнутри. Помещение себя внутрь кого-либо может быть образом развивающегося интереса к потребностям и чувствам другого человека, открытие внутреннего мира, как чужого, так и своего собственного. Примеряя чужую шкуру, мы исследуем, каково быть кем-то, благодаря чему мы можем обрести чужие знания и силу, расширить диапазон собственных ролей и с большим сочувствием отнестись к другим людям. В то же время, погружаясь внутрь большого другого, мы всегда рискуем быть переваренными, утратить собственные границы и идентичность.
Примечательно, что девочка не просто помещает себя внутрь коровы, но залезает в ее ухо, а затем выбирается наружу из другого. Залезание или заглядывание в уши коня – действие, которое совершает герой, чтобы преобразиться, изменить свой облик, как, например, в сказке «Сивко-Бурко»: «Иван-дурак в право ухо залез – оделся, выскочил в лево – молодцом сделался, соскочил на коня, поехал» [70].
Весьма существенно, что девочка входит в ухо коровы, то есть в то естественное отверстие, которое, казалось бы, совершенно не предназначено для того, чтобы туда поместился человек. Следует отметить, что девочка совершает это действие после того, как жалуется корове, «рассказывает, как ей тяжко жить-поживать». Соответственно, можно предположить, что «оказаться в чьих-либо ушах» – это быть услышанным, а это и есть настоящее чудо. Быть услышанным, понятым (а не только наполненным, как на предыдущем этапе) становится ценностью, только когда человек достигает определенного уровня зрелости, а именно сталкивается с горьким опытом непонятости и до некоторой степени признает нормальность этого опыта.
Возможность быть понятым, оказаться «в ушах» терапевта составляет важную часть психотерапевтических отношений и даже имеет трансформирующий, целительный эффект, однако очевидным это бывает не сразу. На первых порах может казаться, что терапевт должен предоставить таблетку или волшебную палочку, например дать исчерпывающие и эффективные инструкции, исполнение которых насытит нужду пациента, или произнести особые слова поддержки, которые как по волшебству гарантированно преобразуют всю его жизнь. Отказ от такого рода ожиданий нередко переживается как болезненное разочарование, но в то же время открывает перед пациентом новые возможности.
В психологическом плане сказки этой группы представляют образ более окрепшего эго. Субъект способен различать «живое» и «мертвое», в большей степени может выдержать трагедию утраты: убитая корова, в отличие от умершей матери из абазинской сказки, не продолжает существовать в «частичном» виде. Перед личностью стоят новые задачи, свои более разнообразные и «взрослые» нужды получается выражать при помощи жестов или слов. Важными приобретениями на этом этапе оказываются способности делиться и отказываться от еды.
Оба мотива свидетельствуют о возросшей способности переносить голод, фрустрацию и о переходе отношений с помощником на новый, двусторонний уровень. Также важен мотив залезания в ухо коровы: по-видимому, он означает, что субъект стремится не только быть накормленным, но и быть услышанным, понятым. Животная ипостась помощника отчасти напоминает телесную ипостась груди, однако объект теперь не частичный, а целостный.
Куколка Василисы
В настоящем разделе мы рассмотрим две сказки, в которых появляется образ куклы-помощницы: народную сказку о Василисе, которая составляет наш основной предмет, и литературную сказку-новеллу Джованни Франческо Страпаролы, в основе которой, по-видимому, также лежит фольклорный сюжет.
Деревянные куклы – изображение духов. Ханты, Сибирь, 1899 г.
Национальный музей Финляндии, Финно-угорская коллекция и коллекция Антелла
Образ куколки-помощницы обладает рядом характерных особенностей. Начать следует с того, что кукла – это целостный человеческий образ. В некотором роде он соответствует той части психики, которая традиционно воспринимается как самая человеческая, то есть сознанию. Как пишет Мария-Луиза фон Франц, «только достигая уровня сознания, оно [бессознательное архетипическое содержание] может принимать человеческий облик» [71]. Другими словами, кукла – это форма, в которой сознание способно усвоить и интегрировать архетипическую энергию в большей степени, чем в образе груди или коровы. В этой связи становится понятно, почему кукла остается с Василисой на протяжении всего сюжета, в то время как грудь и корова с неизбежностью покидают сироту. Эти персонажи остаются воплощениями внешних чудесных сил, которые не могут быть полностью усвоены сознательным эго, образно говоря, спрятаны в карман. Похожим образом некоторые реплики или интонации терапевта способны только временно облегчить душевную боль, в то время как другие плотно укореняются во внутреннем мире пациента, становятся его собственным достоянием.
Далее в связи с мотивами чудесной груди и коровы мы упоминали о «позитивном материнском», питающем и заботливом аспекте образа помощника в сказках о падчерице. Этот аспект ярче всего проступает в первых двух группах рассмотренных нами сказок. Но в этом образе есть и другое, не менее значимое измерение, которое становится наиболее очевидным именно в образе куклы. Кукла не только «мать», но и «дочь» для Василисы. Девочка должна ее всюду носить с собой, беречь и кормить, только в этом случае волшебство, заложенное в куколке, сработает.
Еще ярче «детский» аспект образа куклы проступает в сказке Страпаролы. Здесь идет речь о двух сестрах, мать которых умирает, оставив в наследство сундук с паклей. Старшая сестра прядет из пакли нитки и велит младшей сестре отнести их на базар и продать. Младшая сестра Адамантина отправляется на базар, однако вместо того, чтобы продать нитки, она обменивает их на куклу. Кукла оказывается волшебной: она испражняется золотыми монетами.
Наступил вечер, и Адамантина, как водится между девочками, взяла куклу на руки и пристроилась с нею у очага. Отлив из светильника чуточку масла, она смазала им ее животик и поясницу и, завернув в кое-какие тряпицы, которые у себя сохраняла, уложила ее в постель, а немного спустя, пойдя спать, и сама улеглась рядом с нею. Едва Адамантину охватил первый сон, как кукла принялась ее звать и будить: «Мама, мама, кака!» Проснувшись, Адамантина спросила: «Чего тебе, доченька?» И кукла проговорила в ответ: «Мне, мамочка, хочется по-большому». На это Адамантина сказала: «Погоди самую малость, доченька». И, поднявшись с постели, взяла свой передник, который постоянно носила днем на себе, и, подложив его под куклу, сказала: «Какай, доченька». И кукла, старательно тужась, наполнила передник целой кучею золотых монет [72].
Как видно из отрывка, девочка обращается с куклой в точности как заботливая мать. Этот мотив указывает нам на необходимость вкладываться, прилагать осознанные и произвольные усилия, чтобы волшебные дары обрели силу. Зародыш этой способности мы рассмотрели в предыдущем разделе: героиня французской сказки не только питается от даров волшебного барана сама, но и делится едой с пастушьей собакой. Однако девочка делает это в условиях неограниченного изобилия.
В ситуации же русской сказки вложения такого рода оказываются ощутимы и даже существенны: «Василиса сама, бывало, не съест, а уж куколке оставит самый лакомый кусочек» [73]. Другими словами, жертва, которую приносит Василиса, происходит не на фоне полного изобилия, а на фоне сиротской недокормленности. В личной истории или психотерапевтической ситуации этот архетипический мотив принимает разные формы. Например, человек, испытывая в детстве недостаток родительского тепла и внимания, выбирает профессию, связанную со сферой благотворительности, чтобы принимать чуткое и деятельное участие в жизни других людей, забывая при этом о собственном внутреннем дефиците. Благотворительность в таком случае выполняет роль