В другой ситуации пациент жалуется, что психотерапия слишком дорого стоит, требует слишком много времени и эмоциональных ресурсов. Это ощущение может существовать наряду с признанием пользы от терапии или, напротив, переживаться как безнадежная ситуация, в которой куколка-терапевт (или спроецированная на него внутренняя фигура, например мать) никак не «оживает» и не «принимается за работу», несмотря на все усилия пациента. В последнем случае появляется раздражение в адрес терапевта («за что я вам плачу?»), возникает желание завершить терапию, а иногда – фантазии о том, чтобы найти себе «более эффективного» (или менее дорого) специалиста-куклу. В некоторых случаях от терапевта ждут, что он будет исключительно «хорошей», питающей, поддерживающей, чуткой, заботливой «грудью», которая к тому же всегда рядом, в доступе.
С одной стороны, подобные фантазии о терапевте могут быть целительными, особенно на первых этапах терапии, поскольку позволяют пациенту опосредованно установить контакт с поддерживающими «материнскими» силами в глубинах собственной души. С другой стороны, неизбежное столкновение с человеческими и профессиональными несовершенствами терапевта, его недоступностью (в перерыве между сессиями, во время отпуска или в вопросах «закрытости», обусловленной особенностями психотерапевтической ситуации) оказывается полной неожиданностью. Это открытие способно обернуться горьким разочарованием в терапевте, в каком-то смысле уничтожить его позитивный и «кормящий» образ. В такой ситуации на смену терапевту-матери (груди, корове) может явиться терапевт-мачеха. Тогда нас как бы отбрасывает назад, из сюжета о Василисе в сюжет о чудесной корове в сказке «Крошечка-Хаврошечка». Напомню, что там происходило.
Велев своим дочерям, Одноглазке, Двуглазке и Триглазке, подсмотреть за падчерицей, мачеха узнает, кто помогает падчерице, и велит своему мужу зарезать чудесную корову.
Все, что видела, Триглазка матери рассказала; старуха обрадовалась, на другой же день пришла к мужу: «Режь рябую корову!» Старик так-сяк: «Что ты, жена, в уме ли? Корова молодая, хорошая!» Режь, да и только! Наточил ножик… [74]
На психологическом уровне убийству коровы или растерзанию груди может соответствовать радикальный пересмотр системы отношений. Такая необходимость обусловлена тем, что более ранний этап начинает переживаться как непосильный, сковывающий и эксплуатирующий. При этом то в роли безотказной груди/коровы, то в роли сироты оказывается каждый партнер. Положение сироты подразумевает возможность получать необходимую поддержку, но в то же время ставит человека в несамостоятельное, зависимое, «слабое» положение. Переход в роль «груди» позволяет почувствовать себя заботящимся и сильным. Однако такая ситуация может вызывать ощущение бессердечного использования, эксплуатации и последующей опустошенности: «Я все для него (нее) делаю, а он(а)…» Это состояние подталкивает к тому, чтобы перейти в положение сироты («довольно – теперь ты будешь обо мне заботиться»), и цикл повторяется снова до тех пор, пока отношения не трансформируются тем или иным способом.
У абазинской сказки про сироту и русской про Хаврошечку есть общие черты, которые отличают их от сказки о Василисе и в то же время помогут нам глубже вникнуть в характер отношений Василисы и куколки.
Во-первых, как мы уже знаем, взаимодействуя с отрезанной грудью, девочка не обращается к ней с жалобами или просьбами, а только утоляет свой голод, вызванный бессердечием мачехи. Корове уже можно пожаловаться, используя слова. При этом корова, несмотря на очевидные «молочные» коннотации этого образа, не кормит девочку, а помогает ей с рукоделием: «Влезь ко мне в одно ушко, а в другое вылезь – все будет сработано» [75]. Грудь и корова только заботятся о девушке, не требуя ничего взамен: грудь можно пососать, когда это необходимо, коровушку достаточно обнять за шею и поведать о своей злой судьбе. В то же время куколку следует кормить, а иногда с ней приходится делиться последними крохами, что подразумевает гораздо более развитую способность к самоограничению и двустороннему обмену («ты – мне, я – тебе»).
Иллюстрация к сказке «Крошечка-Хаврошечка». 1917 г.
Российская национальная библиотека
Во-вторых, Василисе удается сохранить свою помощницу в тайне, притом что тайна – обязательное условие получения волшебной помощи во всех трех сказках.
Все эти особенности образа куколки наглядно демонстрируют нам, что Василиса с самого начала – гораздо более «зрелый» тип героини. Она способна сохранить отношения с куколкой как что-то интимное, касающееся только ее, как будто замкнутое от посторонних глаз в невидимый кокон. Это важный жизненный навык, который представляется мне архетипически женским; отработка его происходит, помимо прочего, в ходе популярной «девочковой» игры в «секретики» [76]. Вместе с тем Василиса не только нуждается в поддержке извне, подобно младенцу, но способна делиться, а также ограничивать собственные потребности, не пренебрегая ими полностью. Подобная устойчивость и одновременно гибкость внутренних границ Василисы умаляют власть сначала злой мачехи, а затем Яги, не дают им отнять и уничтожить «самое дорогое».
Помощницы Хаврошечки и героини абазинской сказки, прежде чем достичь того же уровня зрелости, должны пройти через болезненную, но необходимую трансформацию: корова убита, правда, из ее останков вырастает чудесное дерево, а грудь растерзана собаками. Однако девочке-сиротке из абазинской сказки начинают помогать откуда ни возьмись появившиеся птицы.
Однажды мачеха с дочерью собрались в гости.
– Перебери, пока я вернусь! – сказала мачеха и поставила перед падчерицей два мешка проса. – Чистые зерна ссыпь в один мешок, а мусор выброси.
Как перебрать вручную столько проса? Сидит сиротка и плачет. Прилетела стая сорок и спросила девочку:
– Маленькая девочка, почему ты плачешь?
– Как же мне не плакать? Мачеха приказала перебрать два мешка проса. А как я его переберу? – сказала девочка и снова заплакала.
– Подумаешь, дело! – сказали сороки. – Высыпь зерно на пол.
Девочка высыпала зерно на пол, а сороки в мгновение ока перебрали его [77].
Еще один показатель «большей зрелости» куколки по сравнению с другими сказочными помощниками – ее символический характер. Куколка – предмет, благодаря которому Василиса может пережить свою утрату и смириться с ней. Поначалу Василиса не находит в себе мать, поэтому она нуждается в куколке. Однако, будучи носителем, воплощением материнской энергии, куколка не является матерью для Василисы в полном смысле слова, так же как не является человеком, животным или частью тела. Символ, в отличие от животных и людей, не может работать «сам по себе»: вначале его следует «накормить», «прочеловечить», то есть напитать смыслами и чувствами, которые мы ему придаем.
Выражаясь психоаналитическим языком, любой символический предмет, для того чтобы он «ожил», должен быть насыщен нашими проекциями, тогда он разделит и воплотит наш опыт позитивных отношений, скорбь, горе и надежду. Часто только через символ мы можем получить доступ к внутренним ресурсам, о которых наше сознание не имеет ни малейшего понятия. Способность воспринимать символические изображения традиционно считается специфической способностью человека и постепенно формируется в течении жизни под влиянием культуры. В абазинской сказке грудь достается собакам, поскольку питание от сосков доступно всем млекопитающим; куколка же остается при Василисе как сугубо человеческое достояние.
Материнские и дочерние образы соотносятся с комплементарными архетипическими функциями «содержать в себе» и «находиться внутри». Эти функции представлены в каждом из рассмотренных нами сказочных образов. В абазинской сказке падчерица помещает внутрь себя, поглощает и интегрирует важный материнский ресурс, представленный в образе грудного молока. За счет усвоения этого ресурса она растет, полнеет и хорошеет – именно такая форма развития доступна и необходима героине на этом этапе. В психологическом плане этому процессу соответствует позитивный, питающий опыт «ангелов в детской», о котором мы говорили в разделе, посвященном образу груди.
В сказке про чудесную корову Хаврошечка уже сама помещается внутрь коровы, что соответствует развитию рефлексии и эмпатии, открытию чужого и собственного внутреннего мира, расширению диапазона возможных ролей.
В мотиве куколки, в символическом поле противоположности «внутри» и «снаружи» достигают интеграции. Василиса одновременно кормит куколку, уделяет ей часть собственной пищи и «напитывает» ее своими жалобами и вместе с тем бережно хранит ее, то есть помещает драгоценный амулет внутрь особого, скрытого от посторонних глаз, замкнутого пространства. В отличие от груди и коровы, куколка Василисы является не «большим» объектом, способным вместить в себе бесконечные запасы пищи или саму девочку, а маленьким предметом, вместить