Еще одна важная тема, которая появляется на предыдущем этапе и находит свое развитие в сказке о Василисе, – это тема гендерной идентичности. Мотив помещения себя внутрь коровы – матери, помимо прочего, напоминает образ маленькой девочки, которая впервые надевает мамины бусы и красит губы маминой помадой, примеряет материнскую одежду. Напомню, что работы, которые достаются на долю сиротки в русской сказке, также гендерно окрашены: «Крошечка-Хаврошечка на них работала, их обшивала, для них и пряла и ткала» [78]. Все это считается женской работой. Кукла как предмет традиционного быта, детской игры также не является гендерно нейтральной. В кукол играли в первую очередь девочки, самим фигуркам предавались в основном женские черты: «пареньков» не делали, не принято было, только «девок» или «баб» [79].
Можно предположить, что сказочный мотив куколки генетически связан с передачей особого «женского знания». Так, у бурят известны особые ритуальные человекоподобные изображения, которые считались воплощениями духов – покровителей скота и детей. Как и другие аналогичные культовые изображения, такие «куколки» следовало «кормить» в особо трудных и ответственных ситуациях (например, при тяжелых родах), подносить им вареную рыбу и водку. Эти фигурки изготавливали только женщины, они же проводили ритуалы с их участием. «Кукол» хранили на женской половине юрты. Считалось, что мужчина заболеет, если прикоснется к такой «кукле» [80]. Таким образом, Василиса, взаимодействуя с куклой, не только находит доступ к «материнским ресурсам», которые сами по себе необходимы каждому человеку, но и обретает собственную женственность.
Итак, вокруг образа куколки получают развитие, обретают новое звучание темы, заявленные на предыдущих этапах. Куколка для Василисы не только «мать», окружающая девочку заботой, но и «дочь», о которой следует заботиться. С куколкой необходимо делиться, что подразумевает новый уровень самоограничения и новый уровень отношений с двусторонним обменом. Сама по себе куколка – символическое изображение, и именно в символическом пространстве можно достичь единства «материнского» и «дочернего» аспектов. Куколка, в отличие от коровы, не «живая», но она «оживает» после особого ритуала, что может свидетельствовать о большей самостоятельности и активности субъекта, о новом уровне сепарации героини от заботящейся родительской фигуры.
Куколка также содержит в себе не только детско-родительское, но и выраженное гендерное измерение. Взаимодействуя с куколкой, Василиса осваивает женское пространство, примеряет полученную от матери женскую идентичность. Эти отношения удается сохранить в тайне на протяжении всего сюжета. Другими словами, куколка остается глубоко личным, интимным, закрытым от посторонних глаз достоянием девочки.
Кольцо
В итальянской сказке «Баба-яга», которая относится к тому же сюжетному типу, что и сказка о Василисе, девочке помогает другой волшебный предмет – кольцо. По сравнению с куклой кольцо – еще более абстрактный символ. По этому критерию он занимает последнюю позицию в ряду, который начинается с максимально конкретной, телесной груди.
По сюжету злая мачеха избивает и морит голодом бедную сироту, а потом и вовсе выгоняет ее из дома. Девочка оказывается в поле, где она встречает старушку (та, конечно же, оказывается доброй волшебницей), которая вручает ей волшебное кольцо. Героиня обращается к кольцу с просьбами, однако кольцо не отвечает ей человеческим голосом, не дает советы, не предлагает совершить какие-либо действия и не совершает их само. Те же чудеса, которые происходят после произнесения просьбы, в некоторых случаях можно принять за почти бытовые случайности или совпадения.
Настало утро, девочка снова пустилась в путь. Проголодалась немного и говорит:
– Колечко, мне есть хочется, помоги мне!
Смотрит – лежит перед нею в траве кусок хлеба с сыром. Поела, напилась воды из ручья, идет дальше [81].
В отличие от груди, из которой непосредственно льется молоко, животных или куколки, которые, будучи живыми или ожившими, помогают падчерице своими действиями, кольцо остается неподвижным и безмолвным. В этом плане оно больше всего напоминает всевозможные амулеты и талисманы, которые мы используем в своей повседневной, «несказочной» жизни. Мы надеваем «счастливые» туфли, чтобы успешно сдать экзамен, или берем с собой «особый» браслет, отправляясь путешествовать автостопом, – когда он с нами, все необходимые вещи оказываются буквально в придорожных кустах. К помощи таких предметов прибегают и очень рациональные, казалось бы, далекие от всякой «эзотерики» люди. В таких случаях речь о том, что милая маленькая вещица позволяет чувствовать себя спокойнее и увереннее в ситуации стресса и неопределенности.
На мой взгляд, такие талисманы всегда имеют в себе нечто «сказочное» и «материнское», ведь именно благодаря им реальность должна оказаться для нас «доброй матерью», а не «злой мачехой». Эти мелкие, почти ничего не значащие символические предметы и действия обращаются к тем далеким и таинственным слоям человеческой психики, которые сохраняют верность «магическому мышлению», каким бы изощренным и рациональным ни был наш сознательным ум.
Ближе к концу итальянской сказки главная героиня дарит кольцо детям, которые томились в плену у лесной ведьмы, то есть добровольно расстается с волшебным предметом. Этот жест свидетельствует о том, что она проделала важную внутреннюю работу, ее окрепшая личность понимает необходимость очередной трансформации, которая больше не выглядит как трагедия, случившаяся внезапно, насильственно, в результате вмешательства внешней злой воли. Расставаясь с кольцом, девочка расстается с магическим всемогуществом. Таким образом, личность принимает свои ограничения и право на ошибку, ведь только волшебные предметы всегда действуют безотказно. Вместе с тем героиня готова продолжить жизненный путь самостоятельно, чувствует собственную (уже человеческую, а не сказочную) силу. Мотив такого отказа также есть в сказке о Василисе, однако мы рассмотрим его позже.
Заключение
Мы рассмотрели четыре группы сказочных помощников, представленных в сюжетах о девочках-сиротах. Первую группу образует образ абазинской сказки, отрезанная материнская грудь, вторую – чудесные животные: корова (русская сказка) и баран (французская сказка). В третью группу вошли образы куколок-помощниц, представленные в русской сказке о Василисе и в сказке-новелле Джованни Франческо Страпаролы. Наконец, четвертая группа представлена итальянской сказкой о волшебном кольце.
Порядок, в котором выстроены эти сказочные образы, на мой взгляд, соответствует этапам взаимодействия личности (в первую очередь – женщины) с поддерживающими материнскими символами. На первом этапе символ едва отделяется от образа матери, имеет буквальное, телесное воплощение. Далее образ умершей матери переносится на другое существо, чудесное животное. Наконец, происходит переход к символическим изображениям: сначала к антропоморфной фигурке, кукле, затем к полностью абстрактному образу кольца.
Каждая группа образов подразумевает определенный тип отношений с помощником и, по-видимому, соответствует особой внутренней, психологической ситуации. На первом этапе живое и мертвое, символическое и буквальное, собственное и материнское перемешаны, доступ к материнскому ресурсу осуществляется непосредственно, круг потребностей и возможностей героини весьма узок. На втором этапе героиня впервые заявляет о своих нуждах при помощи жестов и слов, при этом одновременно расширяется спектр потребностей и возможностей: девочка не только терпит голод, но и вынуждена справляться с задачами, которые ставит перед ней злая мачеха. На третьем этапе героиня демонстрирует еще большую активность и «субъектность»: теперь она имеет дело с символическим изображением, которое именно ей нужно «оживить», направив на эту задачу часть собственного ресурса. Наконец, на четвертом этапе дистанция помощника и буквальной матери становится максимальной: героиня взаимодействует с абстрактным символом, волшебным предметом, который не демонстрирует никаких признаков живого существа, за исключением того, что к нему можно обратиться с просьбой о помощи. В конце сказки героиня добровольно расстается с кольцом, что свидетельствуют о том, что цикл взаимодействия с архетипическими материнскими энергиями в этой форме полностью завершен.
Таблица 2. Виды сказочных помощников в сказках про злую мачеху и падчерицу
Итак, мы рассмотрели сказочный образ куколки-помощницы в контексте других аналогичных сказочных образов. На протяжении всей сказки она выступает союзницей Василисы, посмертным воплощением ее матери, в то же время не являясь матерью в буквальном смысле. Теперь мы можем двигаться дальше, уделить внимание противоположному, негативному полюсу материнского архетипа, воплощенному в образах злой мачехи и сводных сестер.