Крестьянка с детьми. Владимир Маковский, 1883 г.
© Екатеринбургский музей изобразительных искусств
На фоне болезненных переживаний разлуки, утраты и нестабильности часто остается незамеченным, что «смерть матери» открывает перед индивидом новые возможности. Анализируя мотив смерти матерей в сказках, израильская писательница Симона Мацлиах-Ханох пишет: «По негласным законам сказочных сюжетов смерть матери является почти обязательным условием для начала испытаний, которым неизбежно подвергается взрослеющая душа, а их удачным завершением является открытие внутренней, достаточно хорошей (преданной) матери» [48]. Отлучка родителей стимулирует героев действовать самостоятельно, использовать новые, недоступные или не востребованные ранее ресурсы. В каком-то смысле отлучка родителей – это рождение героя (и во многих случаях также – начало психотерапии, как я уже упоминал). Разлука с матерью способна знаменовать собой не только потерю, но и освобождение от навязанного «материнского образа жизни», соответственно, возможность открыть для себя мир за его пределами.
«Материнскую скорлупу» обычно покидают в подростковом или зрелом возрасте, тем не менее мне кажется неслучайным, что на момент смерти матери Василисе всего восемь лет. В психоанализе принято называть наступающий после семи лет период развития латентным. Психоаналитик Гертруда Дим-Вилле характеризует его следующим образом.
Необузданные аффекты раннего детства смягчаются, эмоциональный фон развития стабилизируется – латентный ребенок ищет свое место в мире. Его любопытство и интересы теперь уже не сосредоточены на родителях, а открыты целому миру. Развитие в латентном периоде включает новые физические и умственные возможности, а также совершенно новую способность справляться с социальными задачами. Достигнутая независимость чрезвычайно радует ребенка, доставляя ему огромное удовольствие, отчего Фрейд первым назвал латентность «золотыми годами» [49].
Безусловно, в начале сказки не происходит освобождения от «родительского» и «открытия целого мира», есть только разлука с «хорошим материнским». На смену «хорошей матери» приходит «злая мачеха», которая как будто в еще большей степени не дает Василисе «жить своей жизнью». Тем не менее смерть «хорошей матери» и вызванные ею страдания, утрата ощущения стабильности и благополучия оказываются необходимыми условиями для того, чтобы героиня начала свой путь. С приходом мачехи формируется центральная оппозиция сказки, становится очевидно, кто мешает жить Василисе, на смену инертному благополучию приходит конфликт, который в то же время становится движущей силой сюжета и процесса трансформации героини. Мария-Луиза фон Франц, характеризуя появление мачехи в сказке, писала: «Где есть жемчужина, там непременно окажется и дракон (впрочем, верна и обратная закономерность)» [50].
Отец
Говоря о матери героини, невозможно не сказать о роли отца. Мария-Луиза фон Франц, анализируя сказку о Василисе, замечает: «Вся драматическая завязка развивается исключительно в женской области» [51]. Эта мысль в целом верна: на фоне ярких женских персонажей отец выглядит незначительным и пассивным. При этом его легко обвинить в попустительстве, в том, что он закрывает глаза на участь своей дочери, не пытается напрямую защитить ее от притеснений мачехи, оставляет одну во враждебном окружении. Эти черты в общем вписываются в роль зависимого отца при злой мачехе, характерную для сказок этого типа.
Иллюстрация к сказке «Морозко». 1906 г.
Российская государственная библиотека
В то же время отец Василисы не становится активным соучастником преступления, как это происходит в других сюжетах, например в сказке «Морозко»: «Старик затужил, заплакал; однако посадил дочку на сани, хотел прикрыть попонкой – и то побоялся; повез бездомную во чисто поле, свалил на сугроб, перекрестил, а сам поскорее домой, чтобы глаза не видали дочерниной смерти» [52]. Таким образом, отец Василисы не включается непосредственно в жизнь дочери: ни в роли опоры и защитника, ни в роли безвольного орудия в руках мачехи. В то же время опосредованное влияние отца весьма значительно.
Однако его образ необходим, чтобы создать картину исходной и финальной целостности, полноты и благополучия. В обоих случаях отец является элементом идеальной семейной жизни. В начале семья героини состоит из отца, матери и Василисы, а в конце отец как бы образует пару «безродной старушке». Возвращение отца совпадает с созданием собственной семьи Василисы. Таким образом в финале появляются две симметричные пары: отец и старушка, Василиса и царь. В психологическом плане образ идеальной семьи соотносится с тем влиянием, которое на нас оказывает наша собственная родительская семья. Она может восприниматься как незыблемый эталон счастливого детства, правильной семьи, одно из воплощений архетипической идеи «золотого века» и «рая на земле».
В то же время злая мачеха – в первую очередь новая супруга, избранница отца. В этом смысле именно отец оказывается виновником всех бед Василисы, а мачеха – как бы его воплощенной негативной стороной. Жизнь Василисы с мачехой можно соотнести с теми ситуациями, когда детство и собственная родительская семья представляются несчастными и неблагополучными. Однако жестокость мачехи поначалу не выходит за рамки бытовой тирании и рукоприкладства. Она делает жизнь Василисы почти невыносимой, но замысел погубить падчерицу и отправить ее в лес на верную смерть становится очевидным только после того, как отец покидает дом.
Итак, «плохой» отец как будто равнодушен к страданиям дочери, но в то же время «хороший» отец является частью «светлых» ранних воспоминаний, смягчая неистовую ненависть мачехи. Получается, в сказке образ отца остается целостным, хоть и противоречивым. «Хорошие» и «плохие» элементы в его образе можно соотнести с «хорошими» и «плохими» образами родительской семьи в целом. В психологическом плане удерживание вместе «хороших» и «плохих» элементов, противоположных стремлений построить собственную семью по подобию или совершенно иначе, чем у родителей, требует мобилизации внутреннего ресурса и потому удается не всегда. Нередко происходит раскол на идеальное и ужасное. Линия раскола может восприниматься как граница «до и после» (например, «счастливое детство» до развода родителей и «ужасный подростковый возраст» – после) или разделять «хорошие» и «плохие» родительские фигуры. Иногда все детство целиком остается по ту сторону невидимой границы, как прошлое, которое нельзя изменить и о котором слишком больно вспоминать.
Картина такого рода раскола ярко представлена в сказке. Это классическое противопоставление доброй матери и злой мачехи, трудолюбивой падчерицы и ленивых сестер, благожелательных помощников и беспощадных врагов, изначального благополучия, резко сменившегося «недостачей». В то же время сказка чудесным образом оставляет пространство для объединения противоположностей. «Хорошие» родители оказываются покидающими и равнодушными, участие волшебных помощников имеет свою цену, а «злая мачеха» толкает героиню вперед, навстречу ее судьбе.
Присмотревшись к отлучкам в сказке про Василису, мы тоже увидим их относительность. Мать умирает и в то же время остается в виде куколки, отец уезжает, но возвращается в самом конце. Открытие обратной стороны нередко составляет нерв психотерапевтической работы. Например, иногда выясняется, что навязчивое давление со стороны родителей в вопросе выбора профессии помогло определиться с собственными предпочтениями, а слишком хорошее родительство привело к параличу воли во взрослом возрасте. Как бы странно это ни звучало, психотерапевтическая работа порой позволяет изменить не только настоящее и будущее, но и прошлое. Меняя отношение к событиям и их последствиям, выстраивая целостную картину из противоречивых элементов, мы открываем темные стороны «безоблачного детства» и обнаруживаем сокровища во мраке.
Как видно, отец – важный элемент в самом начале и в финале сказки, его отъезд и возвращение знаменуют собой существенные сюжетные сдвиги. К этому образу примыкают и образы женихов: в начале сказки они появляются, когда отец еще дома, в конце – после того, как Василиса возвращается в город, где она «живет себе и поджидает отца» [53]. Таким образом буквальное, человеческое, мужское отчетливо проявляется в первом и в пятом эпизоде, образует как бы рамку сюжета.
Одно из воплощений фигуры отца в сказке – это образ его дома. В отличие от самого отца, который является действующим лицом, отчий дом – это место действия, то есть фон, на котором разворачиваются события первого эпизода. Отцовское пространство становится ближе также в пятом эпизоде: Василиса возвращается в тот же город, однако селится уже у «безродной старушки», то есть на женской