Образ отцовского дома содержит в себе те же противоречия, что и сам образ отца. С одной стороны, в отцовском доме хозяйка – злая мачеха, Василиса же терпит притеснения и побои. С другой стороны, это место, где прошло, по-видимому, счастливое детство Василисы до смерти матери, где девушка находится в относительной безопасности (по сравнению с третьим эпизодом). В психологическом плане дом отца можно рассматривать как отцовские интеллектуализированные модели мышления и поведения, которые освоила героиня.
В крестьянской избе. Михаил Зощенко (1857–1908).
© Краснодарский краевой художественный музей имени Ф. А. Коваленко
В рамках этих моделей, где Василисе дано определенное место, удается чувствовать себя относительно уверенно и безопасно, пользоваться материнскими ресурсами и «хорошеть», то есть взрослеть и развиваться. В то же время эти модели несовершенны. Героине в них отведена роль бедной, беспомощной жертвы. В этих рамках ее удерживают построенные исключительно на интеллекте попытки разобраться в себе и вызванные ими приступы навязчивого самокопания и самокритики. Такого рода критика часто строится на жестком противопоставлении «правильного» и «неправильного», «себя» и «других», «прошлого», которое невозможно изменить, и «будущего», которое как будто полностью зависит от воли индивида.
Самокритика часто выглядит «рационально-отцовской», однако она очень эмоциональна. На фоне отцовской идеи самосовершенствования субъект начинает преследовать, корить, критиковать самого себя до тех пор, пока не погружается в пучину собственной ущербности и беспомощности. Таким образом в его (или ее) жизнь постоянно вторгается злая мачеха, истинная хозяйка отцовского дома. Влияние злой мачехи прослеживается также во внезапных переменах настроения, вмешательстве форс-мажорных обстоятельств в ситуациях, когда, казалось бы, все продумано и схвачено и до успешной реализации проекта уже рукой подать.
Давайте подробнее остановимся еще на одном любопытном мотиве. В сказке злая мачеха прогоняет женихов Василисы. Выдав ненавистную падчерицу замуж, можно было бы избавиться от нее. Однако этого не происходит – мачеха нарочно удерживает Василису в детском, зависимом состоянии. Я предполагаю, что здесь идет речь о подавленной сексуальности взрослеющей девушки, раскрытие которой означало бы новый уровень сепарации. Женщина, оказавшаяся в архетипической ситуации Василисы, может достичь определенного профессионального успеха, но раз за разом терпеть неудачи при построении личных отношений. Во взрослом возрасте эта ситуация вовсе не обязательно предполагает присутствие внешней материнской фигуры с ее пуританскими запретами и предписаниями. Тем не менее женщина смутно ощущает, что близкий контакт с мужчиной невозможен, пока ее внутренняя мать остается «злой мачехой». Другими словами, пока женское не перестанет быть настолько требовательным и поглощающим, что станет надежной и безопасной внутренней опорой. В этой ситуации женщина может чувствовать себя вечно одинокой и вечно «ответственной» (или «виноватой»). Для преодоления этого «проклятья» героине мало иметь волшебную куколку, она должна освоить женскую территорию.
Первые шаги на этом пути – удаление отца и переселение в дом мачехи, то есть отказ от идеи самосовершенствования в том виде, в котором она существовала ранее, и непосредственное столкновение с ее негативным эмоциональным содержанием. Эти события знаменуют собой глубокий кризис, разочарование в привычных и до известной степени эффективных отцовских моделях и столкновение лицом к лицу сначала с негативным (мачеха), а затем с архетипическим (Яга) материнским. На субъективном уровне этот процесс может переживаться как еще одна утрата, «потеря последней опоры», низвергающая героиню в пучину окончательного сиротства: мать умерла, отец далеко, отцовский дом приходится покинуть. Однако это только часть правды, ведь у Василисы остается куколка и материнское благословение.
Итак, отец Василисы образует три важные для сюжета пары (отец и мать, отец и мачеха, отец и старушка), дополняет картину благополучия в самом начале, в известном смысле становится источником всех бед середины сказки и снова дополняет картину благополучия в финале. Он одновременно виновник появления мачехи в доме и «ограничитель» для ее жестокостей по отношению к Василисе. Отцовский дом представлен как фон всех событий первого эпизода сказки, события пятого эпизода также можно соотнести с отцовской территорией, хотя и в меньшей степени. Наконец, отец – существенная часть «мужского» в сказке, его присутствие или появление совпадает с актуализацией темы брака. Появившись в конце сказки, отец «порадовался об ее судьбе» [54], что, по-видимому, является симметричным ответом на материнское благословение в начале.
Иллюстрация к сказке «Злая мачеха». Елена Поленова, 1906 г.
© Государственное бюджетное учреждение культуры Тверской области «Тверская областная картинная галерея»
Смерть матери, второй брак и отъезд отца рисуют картину горя и одиночества. В то же время эти события формируют, запускают сюжет сказки, следовательно, содержат в себе зерно чудесной трансформации. В целом родители скорее начинают и завершают сюжет, благословляют грядущий и уже проделанный путь Василисы, чем принимают в нем непосредственное и активное участие. В каком-то смысле и мать, и отец бросают Василису на произвол судьбы, представленной в образе мачехи и сестер, а затем и Яги, хотя материнское благословение не покидает Василису, как и память об отце. Получается, родительские архетипы сопровождают Василису на протяжении всего сюжета, то там, то здесь принимая конкретные, образные воплощения. В то же время буквальные родители, едва появившись в начале, довольно быстро уходят со сцены, освобождая пространство для новых персонажей.
Глава 3. Волшебные помощники
Важное условие начала пути Василисы – получение материнского благословения и дара. Здесь на сцену выходит куколка-помощница, образ которой является яркой, характерной чертой всей сказки.
Умирая, купчиха призвала к себе дочку, вынула из-под одеяла куклу, отдала ей и сказала:
– Слушай, Василисушка! Помни и исполни последние мои слова. Я умираю и вместе с родительским благословением оставляю тебе вот эту куклу; береги ее всегда при себе и никому не показывай; а когда приключится тебе какое горе, дай ей поесть и спроси у нее совета. Покушает она и скажет тебе, чем помочь несчастью.
Затем мать поцеловала дочку и померла [55].
В сказках, сюжетно близких к сказке о Василисе [56], есть аналогичные образы сказочных помощников, каждый из которых, впрочем, имеет свою специфику и предполагает некоторые вариации сюжета. Этих помощников можно разделить на четыре группы и выстроить в определенной последовательности – от наиболее примитивных, телесно-конкретных, к более абстрактным. Это может быть отрезанная женская грудь, животное – например, корова или баран, – кукла или кольцо. Следуя давней психоаналитической традиции, предположим, что переход от примитивных к более прогрессивным формам можно соотнести с этапами психологического развития, а также с уровнями функционирования психики от психотического, когда личность находится под сильным влиянием архаических защит и аффектов, к невротическому, когда аффекты не так захватывающи, а защиты более разнообразны.
Рассмотрим все эти варианты подробней, выясним, какие потребности за этим стоят с точки зрения психологии. Каждую версию помощника сироты соотнесем с куколкой, что поможет раскрыть новые грани этого образа.
Отрезанная грудь
Куколка, предсмертный дар матери, вручается Василисе вместе с материнским благословением и как бы воплощает его, ее главное предназначение – выслушивать жалобы Василисы и помогать ей, заботиться о ней. В этом смысле куколка выполняет материнские функции по отношению к Василисе, как бы становится посмертным воплощением матери. Предельно выраженным сказочным воплощением питающего материнского аспекта куколки служит неожиданный образ в абазинской сказке «Девочка-сиротка» – там предсмертным даром становится отрезанная грудь.
Жили-были старик со старухой. Была у них единственная дочка. Девочка была очень красивой. Красоту ее невозможно было передать словами. Когда девочке исполнилось десять лет, мать ее умерла. Умирая, мать отрезала одну свою грудь, отнесла в сарай и повесила там: пососет, мол, дочка, когда проголодается.
Мало ли, много ли времени прошло, отец девочки вновь женился – на женщине, у которой была плешивая дочка.
Мачеха была злая и плохо относилась к падчерице. Свою дочь она кормила всякими яствами, а падчерице давала только жидкий пшенный суп.
Как бы ни холила мать свою дочь,