Этот сказочный образ чрезвычайно емкий. Во-первых, как мы помним, грудь – это телесно-конкретное воплощение питающего и заботливого материнства. Такое толкование применимо не только к образу абазинской сказки, но и ко всем образам этого ряда: «Общий мотив заключается в том, что после смерти позитивного образа матери остается нечто сверхъестественное и волшебное, то есть дух матери поселяется в каком-то животном или проникает в некий предмет» [58].
В психологическом плане грудь – та часть материнского тепла и заботы, которая будет с нами, к которой мы можем обратиться, даже если конкретной матери (или материнской поддержки со стороны реальности) не станет. В благополучном случае это тот багаж теплых, позитивных отношений, который поддерживает ребенка, а потом и взрослого в трудные периоды, помогает справляться с вызовами, которые бросает ему реальность. Группа психологов из Сан-Франциско обозначила такого рода поддерживающий внутренний опыт через образ «ангелов в детской».
Ангелы в детской – опыт получения заботы, характеризуемый сильным совместным аффектом между родителем и ребенком, когда ребенок чувствует себя практически идеально понятым, принятым и любимым, – обеспечивают ребенка базовым чувством безопасности и собственной ценности, к которым он сможет обратиться, когда сам станет родителем, чтобы прервать цикл плохого обращения. Мы доказываем, что раскрытие ангелов как способствующих росту сил в жизнях травмированных родителей настолько же важно, как и интерпретация и изгнание злых духов. Используя материалы клинических случаев, мы демонстрируем то, как опыт получения благожелательной заботы может защищать даже при преобладающей травме, и исследуем повторное появление этих благожелательных фигур в сознании как инструмент для терапевтических изменений [59].
В то же время отрезанная грудь – это не вся мать целиком, а только ее часть. Отделенность груди можно понимать в разных аспектах.
Во-первых, в этой сказке, в отличие от всех последующих, рассмотренных в настоящей главе, забота означает кормление; восполнение дефицита питания, физический рост – задачи, которые стоят перед героиней на этом этапе. По сюжету функция питания – в точности соответствующая обозначенным задачам функция груди, единственное, что она может предоставить девочке; она также отделена от всех остальных функций матери, как сама грудь от тела женщины. Чтобы получить «подпитку», девочке не нужно производить специальные действия или обращаться к груди со словесной жалобой. Таким образом, грудь как будто сама «знает», что нужно девочке.
Во-вторых, грудь – это «хорошая», питающая и поддерживающая часть, отделенная от всего остального. Другими словами, мать оказывается разрезана, разделена на «самое хорошее» (с точки зрения младенца) и «все остальное». Закономерным образом возникает вопрос: что же происходит с другой, противоположной, «не такой хорошей» частью матери? С одной стороны, она уходит в мир мертвых, а с другой – как бы возвращается на землю в облике злой мачехи. Лишенная груди, своей «хорошей» части, мачеха оказывается настолько же жестокой, жадной и черствой, насколько любящей, питающей и чуткой была настоящая мать. Таким образом на появление мачехи в сказке можно посмотреть не только как на внезапное и противоестественное вторжение демонических сил, но и как на закономерное возвращение к целостности.
В-третьих, грудь – это предмет, как бы «зависший» между жизнью и смертью: с одной стороны, грудь принадлежит мертвой матери, с другой – продолжает питать девочку так, как если бы мать была жива. Создается ощущение, что в образе груди жизнь и смерть перемешаны, точнее – еще не противопоставлены друг другу.
Русская колыбель. Жан-Батист Ле Принс, ок. 1764–1765 гг.
Музей Гетти, Лос-Анджелес, 72.PA.23
В психологическом плане образ груди соответствует наиболее ранней, так называемой уроборической стадии развития сознания [60]. На этом этапе неокрепшее эго, с одной стороны, неспособно различать противоположности и, с другой, воспринимает мир фрагментарно, с точки зрения более зрелого сознания – «по частям». Будучи зависимым от внешних объектов, обобщенных в образе груди, эго временами чувствует себя полностью независимым, даже всесильным: как бы ни был жидок пшенный суп мачехи, девочка в любой момент может получить дополнительное питание от груди.
Грудь – очень конкретный и телесный образ. Такого рода буквальность, непосредственность, которая исключает возможность отделить символ от его материального носителя, абстрактный принцип от его образного или предметного воплощения, характерна также для психотического мышления. Буквальное питание материнским молоком в этом эпизоде сказки полностью тождественно развитию, а чудесный помощник является частью тела матери, в то время как в других сказках этот образ только символизирует мать. На этом уровне какой-либо конкретный предмет (например, модная вещь) может казаться жизненно важным, а человек – незаменимым, однако только до тех пор, пока он остается «хорошей частью», то есть демонстрирует те качества, которые соответствуют потребностям субъекта. Однако эти потребности не осознаются как что-то отдельное, автономное от предмета, в котором они воплощены и на который направлены. Эта психологическая ситуация способна принимать форму своего рода одержимости («без тебя я ничто», «только в этом платье я смогу быть счастливой»). Такую привязанность следует преодолеть и трансформировать – что мы и наблюдаем в абазинской сказке.
Мачеха не знала, отчего так хорошеет падчерица. Стала следить за ней. И вот однажды девочка, похлебав суп, вышла из дома и побежала к сараю. Мачеха заметила это и пошла за ней. Пришла и видит: падчерица сосет материнскую грудь!
Незаметно для падчерицы мачеха вернулась в дом. Затем, улучив удобный момент, пошла в сарай, сняла висевшую там грудь и отдала собакам [61].
В психологическом плане ситуацию, аналогичную сказочной, можно переживать как катастрофический распад, уничтожение позитивного образа «материнского» и «всего хорошего», что есть в мире. В психотерапевтическом процессе этому соответствует, например, разочарование в терапевте, «всего лишь человеке», со своими ошибками и слабостями. Терапевт может казаться столь же бессердечным, насколько казался заботливым и чутким раньше, когда он как будто в большей степени соответствовал образу сказочной груди. Однако, несмотря на всю болезненность кризиса, его возможно осмыслить как необходимый этап развития, подразумевающий другой уровень символизации и интеграции разрозненных «плохих» и «хороших» частей.
Итак, образ груди в абазинской сказке воплощает заботливое и кормящее «позитивное материнское», он сопоставим с ранним опытом, когда «ребенок чувствует себя практически идеально понятым, принятым и любимым». Этот опыт не проходит бесследно, но его следует усвоить и интегрировать, буквально «впитать с молоком матери». Именно он составляет необходимую базу для чувства безопасности, уверенности и самоценности взрослого человека, его способности любить и заботиться.
В то же время ту форму «позитивного материнского», которая представляется в раннем детстве, в наиболее глубоких слоях человеческой психики и в абазинской сказке, необходимо преодолеть и трансформировать. Речь идет о преодолении первобытной буквальности, непосредственности, однонаправленности, фрагментированности и вместе с тем перемешанности (диффузности) восприятия. Должно произойти расширение диапазона потребностей и возможностей, развитие способности различать и устанавливать связи на новом уровне, терпеть фрустрацию (физический и эмоциональный голод) и использовать опосредующие инструменты (сначала жест, а потом и слово), чтобы заявлять о своих состояниях.
У этого процесса роста и трансформации, как мне видится, есть два этапа. На первом этапе идет постепенное накопление и усвоение ресурсов: сиротка полнеет и хорошеет, обращаясь, когда нужно, к груди. Второй этап – кризисный, герой может переживать его как катастрофу, как гром среди ясного неба – этому соответствует эпизод, в котором собаки разрывают грудь на части.
Наконец, последнее (last but not least!), что я бы хотел сказать об образе сказочной груди. Когда я называю грудь воплощением материнского, это слово во многих случаях было бы правильнее писать с большой буквы. Мать для младенца не просто любящий взрослый наряду с другими человеческими существами. Она воплощает собой целый мир, ее могущество не имеет границ, ее роль столь огромна, что можно сказать: в своем ядре Материнское включает в себя также и Божественное. Божественное зерно переходит от реальной матери во все образы сказочных помощников, которые мы рассмотрим в этой главе, в том числе в центральный для нашей сказки образ куклы.
Мария-Луиза фон Франц, характеризуя детское отношение к куклам на раннем этапе, пишет: «Это [кукла] его [ребенка] божество, подобное камням, которые воздвигали