Во рту пересохло.
— Зачем вы мне это говорите?
— Потому что Руслан — человек прагматичный. Ему нужна не эмоциональная правда, а железобетонная. Та, которую не опровергнуть справками. У вас есть что-то еще? Что-то, что привязывает эту запись именно к ним, к конкретному времени и месту? Какие-то детали?
Я думала. Запись была чистой. Только голоса. Но…
— В записи есть фон. Вы можете услышать… скрип качелей во дворе. Наших качелей. Их сняли в прошлом году, когда чинили забор. И еще… вы можете слышать бой часов в доме соседа. Эти часы били каждый час, но их увезли в ремонт в августе. Запись сделана до августа.
Человек в костюме медленно кивнул. В глазах мелькнул интерес.
— Это уже что-то. Но нужно больше. Подумайте. И… будьте осторожны. Те, кто предлагал деньги, могут предложить и нечто менее приятное. Руслан просил передать — он не ваш защитник. Он просто хочет докопаться до сути. И если вы станете проблемой для него… он отступит.
Он развернулся и ушел к машине. Уехал.
Я стояла под моросящим дождем и понимала, что игра вступила в новую фазу. Теперь я была не просто мстительницей. Я была разменной монетой в чужом расчете. Руслану нужна была истина, но только если она не стоила ему слишком дорого.
А отец… отец публично назвал меня сумасшедшей.
Боль от этого предательства была острее, чем от всего прошлого. Он не просто отвернулся. Он встал по другую сторону баррикады и выстрелил в меня.
Я подняла воротник и пошла к общежитию. Шаги были тяжелыми. Но внутри, сквозь боль, пробивалось что-то твердое, как сталь.
Хорошо. Если я сумасшедшая — значит, мне можно то, что нельзя нормальным людям. Если я уже потеряла все — значит, мне нечего больше бояться.
Мне нужно было больше доказательств. Железных. И я знала, где их взять. В том самом доме, который теперь был для меня вражеской территорией. Где-то там должны были остаться следы. Их настоящие следы.
Но как туда попасть? Дверь для меня закрыта навсегда.
Я посмотрела на свои рабочие руки. Потом на телефон. И у меня созрел план. Безумный. Опасный. Но единственный.
Нужно было заставить их самих открыть дверь. Или… найти того, кто мог бы это сделать за меня.
Глава 13
Звонить матери было самым страшным. Хуже, чем стоять перед разгневанным отцом. Потому что ее молчание в день изгнания было тише крика. Оно до сих пор болело глухой, ноющей раной.
Я ждала до вечера. Лейла ушла в гости. Я осталась одна в комнате, где уже стемнело. Только свет уличного фонаря падал на мои колени.
Я взяла телефон. Новый, незнакомый номер. Она не узнает. Если отец рядом — просто бросит трубку. Это был риск. Но риск необходимый.
Я набрала номер. Домашний. Тот самый, что знала наизусть с детства.
Гудки. Один. Два. Три. Сердце колотилось так, что было слышно в тишине.
— Алло? — голос матери. Тихий, усталый, настороженный.
Я не могла вымолвить ни слова. Слезы подступили к горлу, сдавили его.
— Кто это? — слышалось в трубке.
Я выдохнула.
— Мама. Это я.
На том конце воцарилась мертвая тишина. Потом — резкий вдох. И шепот, полный ужаса и боли:
— Алия… Господи… Доченька…
— Мама, не надо, все хорошо, — быстро сказала я, хотя это была наглая ложь. — Я просто… хотела услышать твой голос.
— Где ты? Как ты? Тебе есть что есть? — ее шепот стал срывистым, я слышала, как она плачет, прикрывая трубку ладонью.
— Я устроилась. Работаю. Живу. Все нормально. — Я сделала паузу. — А у вас… как?
Мама всхлипнула.
— Дом — как склеп. Отец не разговаривает почти. Курит целыми днями. Эльвира… не выходит из комнаты. Плачет. Говорит, что все врешь ты. Что ты все подделала, чтобы ее погубить.
— А ты веришь ей? — спросила я, замирая.
Мама долго молчала.
— Я верю своему сердцу. И оно разрывается на части. Но, дочка… — ее голос стал еще тише, — отец принес какую-то бумагу. Справку. Будто ты у психиатра наблюдалась. Я такого не знаю. Это неправда?
Меня снова ткнули в эту свежую рану. Но теперь я была готова.
— Это ложь, мама. Они подделали ее, чтобы меня уничтожить окончательно. Чтобы никто не поверил ни одному моему слову. Ты же знаешь, я никогда никуда не ходила. Разве что в поликлинику общую.
— Знаю… я знаю… — она зашептала еще быстрее, испуганно. — Но, Алия, будь осторожна. К тебе… они могут прислать людей. Отец в страшной ярости. Он говорит… что ты опозорила семью перед чужими людьми. Что теперь про Эльвиру дурная молва пошла. Ислам уехал куда-то, но он звонил. Голос у него… страшный. Он клянется тебя найти.
— Пусть ищет, — сказала я с чужой, железной уверенностью. — Мама, мне нужна твоя помощь. Не сейчас. Не по телефону. Но скоро.
— Что? Что я могу сделать? — в ее голосе была растерянность и готовность на все.
— Ты помнишь мой старый фотоальбом? Тот, синий, с цветами? И мою коробку с безделушками, на антресолях? — я говорила быстро, пока она могла слушать.
— Помню, конечно.
— Там, в альбоме, между страницами… и в коробке, под старыми открытками… должны быть флешки. Маленькие, черные. Я туда скидывала фотографии с телефона, когда память заполнялась. Старые, за два-три года назад. Они там есть?
Мысль пришла мне внезапно. Я была маниакальна в порядке. Я хранила все. А что, если в тех старых архивах есть что-то? Фото, где Эльвира и Ислам мельком в кадре? Где видна их ранняя, еще неприкрытая близость? Что-то, что привяжет их историю к конкретному времени, когда они еще якобы и не думали друг о друге.
Мама задумалась.
— Кажется… да. Я убиралась там недавно, видела какую-то флешку. Но не смотрела.
— Мама, ты должна ее найти. И посмотреть. Не на главном компьютере — отец может увидеть. Если есть старая электронная книга, или… или попроси кого-нибудь. Может, соседку Галю, у нее ноутбук есть.
— Что я там должна искать?
— Фотографии. Где они вместе. Ислам и Эльвира. Особенно старые. Год-два назад. Сохрани их. Спрячь. Это очень важно.
— Хорошо, — прошептала она. — Я попробую. Но, дочка… что ты задумала?
— Я задумала