Она зарыдала тихо, безнадежно. И я поняла, что ее наказание было страшнее любого суда. Она осталась одна. С презрением отца, с жалостью матери, с равнодушием любовника. С своей собственной, съедающей ее изнутри виной.
— Ты не одна, — сказала я, и сама удивилась своим словам. — Мы здесь. Мама, папа. Я. Мы не бросим.
— Зачем? Зачем вам я такая?
— Потому что ты наша. Кровь. И ошибки кровь не отменяют.
Она смотрела на меня широко открытыми глазами, полными недоверия и надежды. Как тогда, в детстве, когда она разбивала вазу и боялась, что ее будут ругать. А я брала вину на себя.
Только сейчас я поняла разницу. Тогда я взяла вину, чтобы защитить ее от гнева. Сейчас я не брала ее вину. Я просто протягивала руку. Чтобы помочь ей подняться и самой нести этот груз. Если хватит сил.
Я вышла из палаты. Отец подошел.
— Как?
— Плохо. Очень плохо. Но жива. И, кажется, хочет жить. Теперь все зависит от нас.
Отец тяжело кивнул.
— Заберу ее домой. Как поправится. Будем лечить. Иначе… иначе я потеряю обеих дочерей. Одну из-за своей слепоты. Другую — из-за своей жестокости.
Мы пробыли там три дня. Пока Эльвиру не перевели в обычную палату, и врачи не сказали, что кризис миновал. Отец договорился о переводе в городскую больницу, поближе к дому.
Перед отъездом я еще раз навестила ее. Она уже могла сидеть.
— Я все расскажу, — сказала она тихо. — На суде. Все, как было. Про телефон, про наши планы. Про все. Чтобы это прекратилось.
— Хорошо, — сказала я. — Но делай это не для суда. Делай это для себя. Чтобы самой себе в глаза смотреть могла.
Она кивнула, не в силах говорить.
Мы уехали. Обратная дорога была тихой. Каждый думал о своем. О том, как тонка грань между любовью и ненавистью. Между местью и прощением. И как иногда, чтобы спасти одного, нужно простить другого. Даже если прощение дается с кровью.
Я вернулась в город, на работу. Но что-то внутри перевернулось. Яд окончательно ушел. Осталась только решимость — жить. И, возможно, помочь жить другим.
Как-то раз, придя с фабрики, я села за свой блокнот. И написала первое предложение своей будущей книги.
«Честь семьи висела на волоске, и Алия пожертвовала своей, чтобы спасти сестру…»
Я писала долго. До глубокой ночи. Пока пальцы не задеревенели от усталости, а глаза не стали слипаться. Но я чувствовала, что это важно. Что, рассказывая свою историю, я не просто выговариваюсь. Я превращаю боль в силу. Не только для себя. Может быть, для кого-то еще.
А на следующее утро, выходя из общежития, я увидела Халида. Он стоял у своего автомобиля и улыбался.
— Я в город переехал. Снимаю квартиру. И… нашел помещение для мастерской. Небольшое, но свое. Хотел показать. Если есть время.
Я посмотрела на его открытое, честное лицо. На его руки, испачканные машинным маслом. На его простую, готовую ждать душу.
— Есть время, — сказала я. — Покажи.
И мы пошли. Не в бегстве от прошлого. А навстречу будущему. Шаг за шагом. Осторожно, но уверенно. Потому что самое страшное было уже позади. А впереди, как бы ни было трудно, был новый день. И в этом дне был шанс на счастье. Простое, человеческое, заслуженное счастье.
Глава 18
Зима в тот год выдалась суровой и долгой. Снег ложился плотным одеялом, заглушая звуки, замедляя время. Казалось, весь мир замер в ожидании.
Эльвиру перевезли в городскую больницу. Отец нанял хорошего врача, специалиста по реабилитации после отравлений и психологических травм. Ей предстоял долгий путь — не только физического восстановления, но и душевного. Мама переехала в городскую квартиру, которую отец снял неподалеку от больницы, чтобы быть рядом каждый день. Отец мотался между селом, где начиналась стройка нового дома, городом и своими делами.
Я продолжала работать на фабрике, но теперь чаще ездила в город, чтобы навещать маму и иногда заходить к Эльвире. Первые визиты были тяжелыми. Она лежала, отвернувшись к стене, и не хотела говорить. Потом, медленно, начала оттаивать. Сначала односложные ответы. Потом вопросы. Робкие, как у испуганного зверька.
— Аля… а отец… он очень зол?
— Он больше не зол. Он испуган. За тебя.
— А мама плачет?
— Плачет. Но от того, что ты жива.
Однажды, когда я сидела у ее кровати, она вдруг сказала, не глядя на меня:
— Мне снилось, что я утонула. А ты стоишь на берегу и смотришь. И не протягиваешь руку.
— Во сне я, наверное, боялась, что ты потянешь меня за собой. А в жизни… я ведь приехала.
Она повернула ко мне заплаканное лицо.
— Почему? После всего, что я сделала…
— Потому что ненавидеть тебя — все равно что пить яд самому. Я устала от яда.
Это была не вся правда, но достаточно. Она кивнула, как будто поняла.
Через три недели ее выписали. Но домой, в старый дом, она не захотела. Да и не могла — там было слишком много призраков. Отец перевез ее в съемную квартиру к маме. Небольшую, светлую, на первом этаже. Чтобы далеко не ходить.
Я приехала в первый же вечер. Мама накрыла стол — скромный, но с ее лучшими блюдами. Мы сидели втроем. Эльвира ела мало, молча. Но это был уже не отказ от еды, а просто отсутствие аппетита.
После ужина мама вышла на кухню мыть посуду, оставив нас одних. Мы сидели в гостиной, слушали, как за окном шумит вечерний город.
— Завтра юрист придет, — сказала Эльвира тихо. — Тимур. Я дам официальные показания. Напишу все. И про телефон, и про наши разговоры с Исламом, и про то, как мы планировали. Все.
— Ты уверена? Это будет тяжело. Камиль будет давить, перевирать твои слова.
— Пусть давит. Я уже на дне. Мне некуда падать. А правду… правду я должна сказать. Хотя бы для себя.
В ее голосе была не истеричная решимость, а тихая, спокойная уверенность. Как у человека, который потерял все и поэтому больше ничего не боится.
— Хорошо. Я буду с тобой, если хочешь.
— Нет. Мне нужно сделать это одной. Чтобы никто не мог сказать, что ты на меня повлияла. Это мой шаг. Мое… искупление.
Я не стала спорить. Она