На следующий день, во время обеденного перерыва, мне позвонила мама. Сквозь слезы и облегчение она сказала, что Эльвира все рассказала. Подробно, без утайки. И подписала протокол. Тимур был поражен — такие чистосердечные признания встречаются редко. Особенно в делах о семейных дрязгах.
Дело приняло новый оборот. Показания Эльвиры, подкрепленные ее нынешним состоянием и заключением врачей о стрессе, ложились тяжелым грузом на чашу весов. Фальшивая справка, показания свидетелей со стороны отца, а теперь и признание второй стороны — все это создавало картину продуманного, жестокого обмана.
Суд назначил окончательное заседание через месяц. Ислам и Камиль, видимо, почувствовали, что земля уходит из-под ног. По отцу, они пытались выйти на контакт — предлагали «полюбовное соглашение», отказ от всех исков с их стороны, если мы отзовем наши. Отец, посоветовавшись со мной, отказал.
— Мы прошли слишком много, чтобы теперь отступать, — сказал он. — Пусть идет до конца. Пусть все увидят, кто он такой.
Тем временем жизнь вокруг нас медленно менялась. Я познакомилась с мастерской Халида. Это действительно было небольшое помещение в гаражном массиве, пахшее маслом, металлом и его трудом. Он с гордостью показывал оборудование, рассказывал о планах. Я видела огонь в его глазах, когда он говорил о деле своей жизни. Это было похоже на то, как я чувствовала себя, когда писала в блокнот.
Мы стали видеться чаще. Не как влюбленные, а как друзья, которым хорошо вместе. Он мог заехать после работы, отвезти меня в кафе, или мы просто гуляли по промерзшему парку, разговаривая обо всем на свете. С ним не нужно было притворяться или держать оборону. Он принимал меня такой, какая я была — с моим тяжелым прошлым, с моими тихими вечерами за письмом, с моими внезапными приступами грусти.
Как-то раз, когда мы пили чай у него в мастерской, сидя на старых автомобильных сиденьях, он спросил:
— А что будет, когда суд закончится? Когда все это… уляжется?
Я задумалась. Раньше я не могла мыслить дальше следующего дня, следующей схватки. А теперь…
— Не знаю. Продолжать работать. Писать. Может, попробовать поступить на курсы. Литературные или просто какие-нибудь. Мне нравится, когда из слов складывается что-то целое.
— Это хорошо. У тебя должен быть свой путь. Не тот, что тебе навязали. И не тот, что ты выбрала от безысходности. А свой собственный.
Его слова были простыми, но они попали точно в цель. Да, я хотела свой путь. Не путь обиженной жены, не путь мстительной сестры, не путь покорной дочери. Просто путь Алии. Кто она такая — я еще толком не знала. Но очень хотела узнать.
В один из выходных я поехала с отцом посмотреть на стройку нового дома. Участок был на пригорке, у самого леса. Снег лежал ровным слоем, и на нем уже были видны следы разметки фундамента. Отец, в старой телогрейке и валенках, с горящими глазами показывал мне планы.
— Вот тут будет большая кухня-гостиная, с окнами в сад. Здесь — твоя комната. Отдельный вход на веранду сможешь сделать, если захочешь. А тут — для матери комната пошире, чтобы солнце с утра било.
Он говорил с таким увлечением, какое я не видела у него с тех пор, как была ребенком. Он строил не просто дом. Он строил новое начало. Место, где не будет лжи, где стены не будут помнить скандалов и слез.
— Красивое место, — сказала я.
— Да. И чистое. Как лист бумаги. — Он посмотрел на меня. — И для тебя место здесь всегда будет. Даже если ты выйдешь замуж, разъедешься. Твоя комната будет ждать.
Я кивнула, чувствуя комок в горле. Это было его прощение. Не на словах, а в камне и дереве.
Вернувшись в город, я зашла в больничное отделение, где теперь работала психотерапевтом для Эльвиры. Врач, немолодая женщина с мягким голосом, сказала, что прогресс есть. Медленный, но есть. Эльвира начала говорить о чувстве вины, а не просто отрицать все. Это был важный шаг.
— Она часто спрашивает о вас, — сказала врач. — Говорит, что вы сильная. И что она хочет когда-нибудь стать хоть немного похожей на вас.
Эти слова застали меня врасплох. Я никогда не думала о себе как о сильной. Я просто выживала. Но, возможно, для того, кто сломался, даже простое выживание кажется подвигом.
Когда я пришла к Эльвире, она как раз заканчивала сеанс с психологом. Выглядела уставшей, но более собранной.
— Как ты? — спросила я.
— Устала. Голова болит от всех этих разговоров. Но… стало легче. Как будто камень с души по кусочкам откалываю.
— Это хорошо.
Она помолчала, смотря в окно на серое небо.
— Аля, а ты… ты будешь снова выходить замуж?
Вопрос был настолько неожиданным, что я растерялась.
— Не знаю. Не думала об этом.
— А он… Халид. Он хороший.
— Да. Он хороший.
— Он на тебя смотрит… как Ислам никогда не смотрел. Без расчета. Просто радуется, что ты есть.
Меня тронула ее наблюдательность. И то, что она вообще способна была сейчас думать о чьем-то счастье, кроме своего собственного горя.
— Возможно. Но мне пока нужно побыть одной. Разобраться в себе.
— Понятно. — Она вздохнула. — А я… я, наверное, никогда уже не выйду. Кому я такая нужна?
— Не говори так. Ты исправишься. Вылечишься. И жизнь наладится. Просто нужно время.
— Много времени, — грустно улыбнулась она. — Целая вечность.
Мы сидели молча, и в этой тишине не было прежней вражды. Была только печаль и усталость двух сестер, которые прошли через ад и теперь медленно, пошатываясь, выбирались из него. Каждая своей дорогой.
Наступил день финального судебного заседания. Я не пошла. Решила остаться в городе. Отец поехал один, сказав, что этого достаточно.
Я целый день провела в мастерской у Халида. Помогала ему, вернее, мешала — подавала инструменты, протирала детали, варила кофе. Мне нужно было быть занятой физически, чтобы не думать о том, что происходит в зале суда.
Под вечер позвонил отец. Голос его звучал устало, но с большим облегчением.
— Все. Решение вынесли. Брак признан недействительным по вине Ислама. С него взыскана компенсация морального вреда в твою пользу. И… ему назначен штраф за предоставление подложных доказательств. Камиля отстранили от дела, на него заведено дисциплинарное производство.
Я слушала, и внутри все обмякло. Не было радости победы. Был только глубокий, всепоглощающий покой.