— Потому что я стала иной. Я больше не та женщина, которая верит его сказкам. Я вижу только факты. А факты таковы: он помог мне сохранить мою работу и мою репутацию. И за это я сказала ему спасибо. На этом всё закончилось.
Андрей молча смотрел на их руки — его, большую, и её, уже с проступающими венами.
— А этот… Алексей? — спросил он, наконец.
— Он знает, что ты снова общаешься с отцом?
— Мы не «общаемся». Мы провели один рабочий звонок. И да, Алексей в курсе ситуации. Он знает, что был кризис, и что он благополучно разрешён.
Андрей покачал головой, и на его лице появилось что-то похожее на скептическую улыбку.
— Ты рассказываешь ему о своих проблемах? Уже?
— Нет, — покачала головой Анна.
— Я не рассказываю. Я… делюсь. Иногда. Если это уместно. И он делает то же самое. Это называется «доверие», сынок. И «здоровые отношения».
Он отпил свой остывший кофе, сморщился.
— Здоровые отношения, — произнёс он, и в его голосе снова зазвучала горечь.
— Извини, мам. Я просто… Я не могу этого принять. Вот так сразу. Для меня он всегда будет тем, кто тебя предал. А не тем, кто пришёл на помощь.
— Я не прошу тебя его прощать, — твёрдо сказала Анна.
— Твои чувства к отцу — это твоё личное дело. И я никогда не буду на них влиять. Но и ты, пожалуйста, не пытайся влиять на мои профессиональные решения. Договорились?
Он посмотрел на неё, и в его взгляде медленно проступало понимание. Понимание того, что его мать — больше не его территория. Что у неё есть своя жизнь, свои решения и своя правота.
— Договорились, — тяжело вздохнул он.
— Просто… будь осторожна, ладно?
— Я всегда осторожна, — улыбнулась она.
— Я же твоя мама.
Они расплатились и вышли на улицу. Шёл густой, пушистый снег, за ночь превративший грязный город в сказочный ледяной дворец. Андрей задержался на секунду, глядя на снег, падающий на её шапку.
— Знаешь, а ты стала сильнее, — неожиданно сказал он. — И… свободнее. Это заметно.
— Спасибо, — прошептала Анна, и комок подкатил к горлу.
— Это лучший комплимент, который я могла услышать.
Он обнял её на прощание — по-настоящему, крепко, по-взрослому — и ушёл, оставив её стоять одной под падающим снегом.
Анна постояла ещё немного, подставив лицо ледяным хлопьям. Снег таял на её щеках, смешиваясь со слезами облегчения. Они прошли ещё одно испытание. Ещё один сложный, болезненный разговор. И не сломались. Не отдалились.
Они нашли новый способ быть вместе — не как мать и ребёнок, а как два взрослых человека, которые уважают границы друг друга.
Она достала телефон и сфотографировала заснеженную улицу. Потом отправила фото Алексею без подписи. Просто как молчаливый знак, как желание разделить с ним этот момент тихой, зимней красоты.
Через минуту пришёл ответ. Не текст. А голосовое сообщение. Она поднесла телефон к уху.
Она услышала первые такты музыки. Негромкой, нежной… танго. И его голос, тихий и спокойный, напевал мелодию, не зная слов, просто передавая её настроение, её дыхание.
Это было так неожиданно, так трогательно и так точно, что она засмеялась, снова чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза. Но теперь это были слёзы счастья.
Она стояла одна на белой улице, слушала танго в исполнении мужчины, который учил её видеть красоту в трещинах старой штукатурки, а её сын, её взрослый, ранимый мальчик, только что признал её право на собственную жизнь.
Снег падал на раскалённую крышу её сердца, шипя и превращаясь в пар. Боль, злость, страх — всё это потихоньку остывало, уступая место новому, хрупкому, но такому прочному чувству — уверенности в том, что она всё делает правильно.
Она посмотрела на свои следы на свежем снегу — ровные, уверенные, ведущие только вперёд. И пошла по ним, насвистывая ту самую мелодию.
Глава 21. Правила игры
Маша молча ковыряла вилкой остатки пасты, её обычно оживлённое лицо было хмурым и сосредоточенным.
Анна чувствовала приближение бури. Такое настроение у дочери обычно предвещало трудный разговор.
— Мам, — наконец начала Маша, не поднимая глаз от тарелки.
— Я хочу увидеться с папой.
Воздух на кухне сгустился. Анна медленно поставила свою чашку с чаем.
— Я не запрещаю тебе с ним видеться, — осторожно сказала она.
— Мы договаривались, что когда ты будешь готова…
— Я готова сейчас, — перебила её Маша, наконец посмотрев на мать. В её глазах стоял вызов.
— Он звонил мне. Говорил, что скучает. Что хочет всё объяснить. И я хочу его послушать.
Анна почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Сергей нарушил негласное правило — не давить на детей, не вовлекать их в их взрослые разборки.
— Объяснить что именно? — спокойно спросила Анна, хотя внутри всё закипало.
— Почему так получилось. Почему вы расстались. Почему он… — она запнулась, — почему он сделал тебе так больно.
Анна вздохнула. Она знала, что этот день настанет. Но не ожидала, что так скоро.
— Маш, я не уверена, что его объяснения сейчас будут тебе полезны. Это очень сложные взрослые вопросы.
— Я уже не ребёнок! — вспыхнула Маша.
— Мне почти шестнадцать! И я имею право знать, почему мой отец превратился в какого-то призрака, который звонит раз в неделю и говорит какие-то дежурные фразы!
Она говорила громко, и её голос дрожал от обиды и непонимания.
— Он мой папа! И я скучаю по нему! Да, он поступил плохо. Ужасно! Но он не монстр! И я хочу его понять!
Анна смотрела на дочь и видела в ней саму себя в том возрасте — максималистку, верящую в то, что у всего есть простое объяснение и что любую ошибку можно исправить, если очень захотеть.
— Хорошо, — тихо сказала Анна.
— Ты встретишься с ним. Но при определённых условиях.
Маша насторожилась.
— Каких?
— Во-первых, встреча будет в нейтральном месте. В кафе, в парке. Не у него. Не здесь.
— Почему? Он же не укусит меня!
— Потому что это правила безопасности. Моей и твоей. Пока я не буду уверена, что это надолго и что он не исчезнет снова после первой же встречи, я не хочу, чтобы ты привязывалась к его новому месту, к его вещам. Это больно. Поверь мне.
Маша молча кивнула, соглашаясь с логикой.
— Во-вторых, я не хочу слышать подробностей ваших разговоров. Что он тебе там наговорит — это между вами. Но если он начнёт плохо отзываться обо мне или о Андрее, или пытаться выведать у тебя что-то о нашей жизни —