Они договорились разъехаться по утрамним делам — ей нужно было последнее согласование с флористом и кейтерингом, ему — забрать из химчистки свой смокинг и заехать в ювелирную мастерскую за одним сюрпризом, о котором она не знала.
Перед тем как выйти из дома, она остановилась в прихожей и обернулась к нему.
— Знаешь, о чём я думаю?
— О том, что я самый прекрасный муж на свете? — предположил он.
— Кроме этого, — она улыбнулась.
— Я думаю о том, как всё изменилось. Помнишь наш первый ужин с родителями? Как мы репетировали взгляды и кивки? Как ты ненавидел каждую секунду?
— Как же, — он поморщился.
— Я тогда тебя чуть не придушил собственной шалью.
— А сегодня… сегодня мы едем туда как одна команда. По-настоящему. Без репетиций. Без контракта. Просто потому что мы хотим быть вместе.
Он подошёл к ней, взял за руки.
— Это и есть наш главный выигрыш. Не Дубай, не одобрение отца, не титул самой яркой пары сезона. Это.
Она кивнула, и её глаза блестели.
— Да. Именно это.
Они поцеловались на прощание — долго, нежно, без страсти, но с бездной нежности и понимания.
Амир стоял в ювелирной мастерской и смотрел, как мастер вносит последние коррективы в небольшой бархатный футляр. Внутри лежала изящная подвеска — не бриллиант, не вычурное украшение для светской львицы.
Это был камень необычной формы, оправленный в тонкое серебро. Камень, который, по поверьям, помогал увидеть будущее и обрести внутреннюю силу.
Он увидел его неделю назад в антикварной лавке и сразу понял — это для неё. Не помпезное, не дорогое, но настоящее. Как их чувства.
Положив футляр во внутренний карман смокинга, он отправился в зал.
Бальный зал был похож на муравейник, в котором кипела последняя стадия подготовки. Расставляли стулья, застилали столы, монтировали свет. В центре этого хаоса, подобно капитану на мостике корабля, стояла Фатима.
С планшетом в руках, с наушником в ухе, она отдавала распоряжения спокойным, чётким голосом. Увидев его, она на секунду прервалась, и её лицо озарила тёплая улыбка.
— Всё в порядке? — спросил он, подходя.
— Пока что по плану, — она сделала пометку на планшете.
— Цветы немного задержались, но уже в пути. Освещение смонтировали. Звук проверяют. Твой отец уже здесь, кстати, в кабинете директора. Мама с ним.
— Пойдём представимся? — он предложил руку.
Она кивнула, сняла наушник и положила руку ему на локоть.
— Пойдём.
Рашид и Аида сидели в кабинете, пили кофе. Увидев их, они оба улыбнулись — и это была не светская улыбка, а искренняя, радостная.
— Ну как? Готовы к триумфу? — спросил Рашид, обнимая Фатиму за плечи.
— Готовы, — она уверенно кивнула.
— Всё будет прекрасно.
— Я в этом не сомневаюсь, — Аида встала и поправила складки на платье Фатимы.
— Ты выглядишь сияющей, дочка.
— Это потому что я счастлива, — призналась Фатима, и Амир увидел, как на её щеках выступил румянец.
Они прошлись по залу, проверили всё вместе. Рашид делал деловые замечания, Аида — эстетические, Амир и Фатима парировали или соглашались. Это была уже не проверка, а общее дело, объединяющее их.
Когда родители уехали переодеваться, они остались вдвоём в опустевшем, почти готовом зале. Свет был приглушён, только сцена освещалась прожекторами.
— Порепетируем? — предложил Амир, указывая на подиум.
— Давай, — она устроилась в первом ряду, свернув ноги под себя, как девочка.
— Я вся во внимании.
Он вышел на сцену, почувствовав странное волнение. Не то, что было на репетициях. Это было волнением артиста перед выходом на сцену, где в зале сидит самый важный зритель.
Он начал говорить. Те слова, что она написала, но пропущенные через его душу, через его боль, его ошибки, его новую надежду. Он говорил о детях, о шансе на жизнь, о том, как важно иногда протянуть руку помощи, даже если кажется, что у тебя самого нет сил. Он говорил о втором шансе. И всё это время он смотрел на неё.
Она сидела, не двигаясь, слушая, и по её лицу текли слёзы. Но это были не слёзы горя или жалости. Это были слёзы очищения.
Когда он закончил, в зале повисла тишина, нарушаемая лишь тихим гудением аппаратуры. Потом она встала и начала аплодировать. Одна. Громко, отчётливо, всей душой.
— Идеально, — сказала она, подходя к сцене.
— Абсолютно идеально. Они все будут плакать. И доставать чековые книжки.
Он спрыгнул со сцены и обнял её.
— Главное, что ты плачешь.
— Я плачу потому, что ты вложил в эти слова всю себя, — она вытерла слёзы.
— Это было… настоящее. Спасибо.
— Это тебе спасибо, — он отстранился и достал из кармана тот самый бархатный футляр.
— Это… чтобы у тебя было что-то настоящее сегодня. Не для показухи. Для тебя.
Она открыла футляр и ахнула, увидев подвеску.
— Амир… это прекрасно…
— Говорят, он помогает видеть будущее. Но мне кажется, твоё будущее и так выглядит довольно ярким.
Она молча повернулась к нему спиной, отодвинув волосы. Он застегнул замок, и камень лёг в ложбинку между её ключицами.
— Как? — спросил он.
— Как часть меня, — обернулась она и поцеловала его.
— Спасибо. Это самый лучший подарок, потому что он от тебя. И он про нас.
Они стояли, обнявшись, в пустом зале, и казалось, что весь мир замер в ожидании перед их праздником. Перед их новым началом.
— Бойся, высший свет, — прошептал Амир ей на ухо.
— Идёт самая опасная пара города.
— И самая счастливая, — добавила она, прижимаясь к нему.
— Самая счастливая.
Глава 20. Бал.
Вечер опустился на город бархатным покрывалом, усыпанным бриллиантами огней. У входа в роскошный особняк, где должен был состояться бал, уже толпились папарацци и любопытствующие. Воздух вибрировал от гула моторов подъезжающих лимузинов и возбуждённых голосов.
Внутри, в уединённой гримёрке, царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь шелестом ткани. Фатима стояла перед зеркалом, заканчивая последние штрихи своего образа.
Платье — не белое, как на свадьбе, а глубокого, ночного сапфирового цвета, расшитое серебряными нитями, — облегало её фигуру, словно вторая кожа. На шее сверкал тот самый камень