Он подошёл и сел рядом, не говоря ни слова. Просто взял её руку в свою. Они молча сидели, наблюдая, как волны накатывают на берег и откатывают обратно, унося с собой ракушки и следы на песке.
— Знаешь, о чём я думаю? — наконец нарушила тишину Фатима.
— О том, что пора бы уже позавтракать? — предположил он.
— Нет, — она улыбнулась.
— Я думаю о том, как всё изменилось. Год назад я бы на этом самом пляже достала ноутбук и начала работать. Составлять планы, просчитывать риски, искать выгоду. А сейчас... сейчас я просто сижу и смотрю на воду. И мне ничего не нужно. Кроме этого. Кроме тебя.
Он сжал её руку.
— Это называется — научиться жить. А не выживать.
— Да, — она кивнула.
— Это приятное чувство. Немного непривычное. Но приятное.
Они вернулись на виллу и позавтракали свежими фруктами, кофе и круассанами, поданными незаметно появившимся и исчезнувшим обслуживающим персоналом. После завтрака Амир объявил:
— Сегодня у нас нет никаких планов. Абсолютно. Мы делаем то, что захотим. Хочешь — валяемся у бассейна. Хочешь — идём в город. Хочешь — опять идём на пляж и смотрим на волны.
— А если я захочу поехать в пустыню? Покататься на верблюдах? — с вызовом спросила она.
— Тогда мы едем в пустыню, — без колебаний согласился он.
— Я уже всё узнал. Сафари начинается под вечер, чтобы захватить закат.
Она смотрела на него с восхищением.
— Ты и правда всё продумал.
— Я же учился у лучшего, — он поклонился.
Они поехали. Вместо лимузина — большой внедорожник с опытным водителем. Дорога в пустыню была удивительной: сначала современные трассы, потом всё более узкие дороги, и наконец — только песок и палящее солнце.
Их встретили у караван-сарая, усадили на верблюдов. Фатима, обычно такая собранная и неуязвимая, смешно ахала и цеплялась за горб животного, когда оно поднималось с колен. Амир смеялся, снимая её на телефон.
— Молчи! — кричала она ему, но сама смеялась.
— Я же городской человек! Я с балансом не дружу!
— Дружи! — подбадривал он её.
— Пригодится!
Но когда верблюды тронулись в путь, её страх сменился восторгом. Бескрайнее море песка, тишина, нарушаемая лишь звоном колокольчиков на шеях животных и песней ветра, заставляли замолкнуть даже её всегда работающий ум.
— Красиво, — прошептала она, и в её голосе было благоговение.
— Ещё как, — согласился Амир, любуясь не столько пейзажем, сколько её лицом, на которое вернулся давно забытый детский восторг.
Они добрались до места для ночлега — стилизованного бедуинского лагеря с коврами, подушками и низкими столиками.
Пока готовился ужин, они забрались на высокую дюну и сидели там, смотря, как солнце начинает клониться к горизонту, окрашивая песок в золотые, оранжевые, а затем и багровые тона.
— Я никогда не видела такого заката, — сказала Фатима, прижимаясь к нему.
— Кажется, будто весь мир горит.
— Он и горит, — ответил Амир.
— Но это не страшно. Это красиво.
Они спустились вниз, поужинали изысканными блюдами арабской кухни, смотрели на танцы живота под традиционную музыку.
Потом музыки не стало, и наступила тишина, ещё более звенящая, чем днём. Они снова забрались на дюну — теперь уже чтобы посмотреть на звёзды.
Небо было чёрным-чёрным, и звёзды на нём горели так ярко и так близко, что казалось, можно протянуть руку и коснуться их.
— Я теперь понимаю, почему кочевники были философами, — задумчиво сказала Фатима, лёжа на спине и глядя вверх. — В такой тишине и под таким небом невозможно не думать о вечном.
— О чём ты думаешь? — спросил Амир, лёжа рядом с ней.
— О том, как мы малы и как велики одновременно, — её голос звучал задумчиво и тихо.
— Вот эта песчинка в моей руке... их миллиарды. А над нами — миллиарды звёзд. И мы — всего лишь миг между ними. Но этот миг... он наш. И он значит всё.
Он перевернулся на бок, чтобы видеть её лицо, освещённое лунным светом.
— Ты становишься поэтом, Фатима Ибрагимова.
— Это пустыня так действует, — она улыбнулась.
— Или ты. Я ещё не решила.
— Надеюсь, что я, — он поцеловал её.
— Я хочу, чтобы ты всегда была такой. Спокойной. Созерцательной. Счастливой.
— Я счастлива, — подтвердила она.
— И знаешь, о чём я ещё думаю? Что мне совсем не хочется строить планы. Ни на завтра, ни на послезавтра. Хочется просто быть. Здесь и сейчас. С тобой.
— Это самое мудрое решение за всю неделю, — он рассмеялся.
— А я уже боялся, что ты достанешь планшет и начнёшь составлять график наших развлечений.
— Планшет остался на вилле, — торжествующе сообщила она.
— Намеренно. Я отключила все уведомления. Я вся в режиме «только настоящее».
Они лежали, смотрели на звёзды и разговаривали. Обо всём и ни о чём. О детских мечтах. О страхах. О смешных случаях из прошлого. Они открывали друг другу те мелочи, которым не было места в суете предыдущих месяцев.
— А помнишь, ты мне тогда сказала, что не умеешь любить? — спросил Амир, играя её пальцами.
— Помню, — она повернулась к нему.
— Я и правда не умела. Я умела добиваться, владеть, контролировать. Но любить... этому я учусь. У тебя. Каждый день.
— А я у тебя учусь... силе, — сказал он.
— Той самой, внутренней. Не сломаться. Не сдаться. Идти вперёд, даже когда страшно.
— Мы хорошая команда, — улыбнулась она.
— Взаимовыгодное партнёрство.
— Самое что ни на есть, — он согласился и снова поцеловал её, и в этом поцелуе был вкус пустынного ветра, ночных звёзд и бесконечности.
Они вернулись в лагерь, когда уже начало светать. Спать они не легли, а сели у потухающего костра, закутавшись в один плед, и пили горячий сладкий чай, наблюдая, как ночь отступает, уступая место рассвету.
— Я бы хотела, чтобы этот момент никогда не кончался, — прошептала Фатима.
— Он не кончится, — пообещал он.
— Он останется с нами. Как этот песок в нашей обуви.
— Он вытряхнул из своего ботинка пригоршню песка.
— Мы