— Не важно, Магомед. Правда. Можешь даже не придумывать. Мне все равно.
Его лицо исказилось от злости. Мое равнодушие, похоже, задевало его куда сильнее, чем слезы.
— Что значит «все равно»? Что это за тон? Я же дома! Я не гуляю где попало!
— Поздравляю, — сказала я и попыталась пройти мимо него на кухню.
Он преградил мне путь.
— Нет, ты объясни! Что с тобой происходит? Мы живем как чужие! Ты со мной не разговариваешь, не смотришь на меня! Я стараюсь, а ты…
— Что ты хочешь услышать? — я посмотрела ему прямо в глаза.
— Хочешь, чтобы я сделала вид, что поверила в твою сказку про «коллег в лифте»? Хочешь, чтобы я похвалила тебя за то, что ты пришел ночевать домой, а не к своей Амине? Ты «стараешься»? Ты стараешься для кого? Для отца? Для видимости? Потому что для меня ты не сделал ничего. Ни-че-го. Ты просто существуешь здесь, как неприятный, но привычный предмет мебели. И пахнешь чужими духами.
Он отшатнулся, словно я его ударила. В его глазах бушевала буря из гнева, стыда и бессилия.
— Да как ты смеешь! Я… я все для тебя! Дом, еда, одежда! А ты…
— Мне не нужен твой дом! — голос мой сорвался, наконец выпуская наружу всю боль.
— Мне не нужны твои деньги! Мне нужен был муж! Ты понимаешь разницу? А его нет. Его не было давно. И сейчас нет. И после того, как ты пришел сегодня, от тебя пахнет другой женщиной, я понимаю, что не будет никогда.
Я оттолкнула его плечо и прошла на кухню. Он не пошел за мной. Я слышала, как он хлопнул дверью в гостиную и включил телевизор на полную громкость.
Я стояла у раковины и смотрела на свое отражение в темном окне. Измученное лицо, огромные глаза. И впервые за эти три недели в них не было страха. Была решимость.
Запах чужих духов стал тем самым свистком, который возвестил об окончании перемирия. Игра была окончена. Пора было уходить. По-настоящему.
Пятнадцатая глава. Тихий бунт
На следующий день я проснулась с четким, холодным решением внутри. Оно было таким ясным и неоспоримым, словно кто-то вложил его мне в душу пока я спала.
Все страхи — перед осуждением, перед одиночеством, перед гневом его семьи — куда-то испарились. Их место заняла простая, неумолимая правда: я умираю. Задыхаюсь в этой красивейшей, уютной тюрьме.
Магомед уже ушел. В воздухе все еще витал сладкий, призрачный шлейф чужого парфюма. Я прошла по квартире, глядя на вещи, которые когда-то выбирала с такой любовью.
Диван, на котором мы сидели, обнявшись, в первые месяцы. Шторы, через которые пробивалось утреннее солнце, и он будил меня поцелуем. Теперь все это было просто фоном для нашей немой пьесы.
Я не стала собирать вещи. Не стала звонить Руслану. Это был бы не уход, а просто побег из одной клетки в потенциально другую. Мне нужно было нечто большее. Мне нужна была капитуляция. Его капитуляция.
Он вернулся вечером. Выглядел усталым и натянутым. Увидев, что я не приготовила ужин, он нахмурился, но ничего не сказал. Прошел в свою комнату — мы спали раздельно уже две недели.
Я подождала, пока он переоденется, и вышла в гостиную. Он сидел на диване, уткнувшись в телефон.
— Магомед.
Он не отреагировал.
— Магомед, — повторила я чуть громче.
— Что? — он не отрывал глаз от экрана.
— Мне нужно поговорить с тобой. Серьезно.
Он тяжело вздохнул, отложил телефон и посмотрел на меня с выражением человека, которого оторвали от важного дела.
— Я слушаю. Опять что-то случилось?
Я села в кресло напротив него, сложила руки на коленях, чтобы они не дрожали.
— Я не могу больше так жить.
Он закатил глаза.
— Опять начинается? Айла, хватит…
— Нет, — перебила я его, и в моем голосе прозвучала такая твердость, что он насторожился.
— Ты не понял. Это не сцена, не истерика и не ультиматум. Это констатация факта. Я не могу дышать здесь. Каждый день в этом доме — это пытка. Мы уничтожаем друг друга.
Он хотел что-то сказать, возражение, но я подняла руку.
— Дай мне договорить. Ты не любишь меня. Ты даже не уважаешь меня. Ты терпишь меня, потому что так велел отец. Потому что так «положено». А я… я терплю тебя, потому что мне некуда идти. Потому что я боюсь. Но сегодня я поняла, что лучше быть одной и бояться будущего, чем каждый день умирать вот так, медленно, в четырех стенах с человеком, который смотрит на меня как на обузу.
Он молчал, глядя на меня. В его глазах читалось непонимание. Он не мог осознать масштаб происходящего.
— Так что ты предлагаешь? — наконец выдавил он.
— Снова сбежать к своему таксисту?
— Я предлагаю нам обоим прекратить это мучение, — сказала я, игнорируя его колкость.
— Я предлагаю развод. Не как скандал, не как войну. Как… медицинский факт. Брак умер. Давай признаем это и отпустим друг друга.
Он вскочил с дивана, его лицо покраснело.
— Никакого развода! Ты с ума сошла! Я не позволю! Что скажут люди⁈
— А что люди скажут, когда увидят, как мы с тобой превратились в злобных, изможденных призраков? — спокойно спросила я.
— Ты думаешь, они не видят? Все видят, Магомед. Все знают. Мы просто последние, кто решился это признать.
— Я не признаю! — он закричал, топая ногой.
— Ты моя жена! И ты останешься ею! Захочу — буду тебя терпеть, захочу — буду кричать! А ты будешь молчать и слушаться! Поняла?
В его словах не было ни любви, ни желания сохранить семью. Было лишь дикое, животное желание владеть. Контролировать.
Я медленно поднялась с кресла. В душе не было ни страха, ни злости. Только огромная, вселенская усталость.
— Нет, Магомед, — сказала я тихо.
— Не поняла. И не буду. Ты можешь кричать, можешь угрожать. Но ты не можешь заставить меня быть твоей женой. Это решение. И я его приняла.
Я повернулась и пошла к своей комнате.
— Куда ты⁈ — заревел он.
— Я с тобой не закончил!
— Я закончила, — ответила я, не оборачиваясь.
— Разговор окончен.
Я зашла в комнату и закрыла дверь. Не