— Какая приятная и неожиданная встреча. Правда.
— Руслан, — улыбнулась в ответ я, и к моему удивлению, в душе не было ни смущения, ни напряжения.
— Да, неожиданная. Как дела?
Мы нашли свободный столик у самого окна, за которым уже спускались сизые сумерки. Разговор завязался легко, сам собой, без прежней тягостной паузы, которую раньше приходилось чем-то заполнять.
— Знаешь, я в конце концов купил ту самую машину, — рассказал он, помешивая ложечкой свой эспрессо.
— Стал настоящим частником. Сам себе хозяин, сам себе диспетчер. Сложно, конечно, но… свободно. Очень свободно.
— Я рада за тебя, — искренне сказала я.
— Это важный шаг.
— А ты? — спросил он, внимательно глядя на меня.
— Я вижу, ты… Ты просто хорошо выглядишь. Спокойная какая-то. По-хорошему.
Я рассказала ему о лавке, о том, как Марьям все больше мне доверяет. Рассказала о курсах керамики и даже со смехом описала свои первые уродливые «шедевры». Рассказала о Зарине. Мы смеялись, вспоминая наши первые, неловкие встречи, ту самую поездку на набережную, которая тогда казалась таким отчаянным, рискованным приключением.
— Знаешь, — сказал он, становясь серьезнее, и его пальцы замерли на ручке чашки, — я тогда, в тот вечер, когда пришел к тебе… Я был не прав. Давил на тебя. Требовал какого-то решения. Ты была абсолютно права во всем, что сказала.
— И ты был прав, — мягко возразила я.
— Мы оба тогда искали в другом человеке не любовь, а спасение. Плот в бушующем море. Но спасаться нужно было каждому на своем берегу. Искать опору не снаружи, а внутри. Ты мне тогда это и сказал, помнишь?
— Помню, — кивнул он.
— Но тогда я сам не до конца это понимал. Просто говорил красивые слова. А теперь… теперь я это прочувствовал. На своей шкуре.
— Нашел? — спросила я с легкой, доброй улыбкой.
— Нахожу, — честно ответил он.
— По камешку. По крупице. Это медленный процесс. А ты?
— Я тоже, — призналась я.
— Стараюсь. Иногда получается лучше, иногда — хуже. Но я уже не боюсь этой тишины внутри. Я научилась с ней дружить.
Мы допили свой кофе, и я почувствовала, как между нами повисла комфортная, добрая пауза. Все было сказано. Все было понятно. Никаких обид, никаких претензий, никаких невысказанных ожиданий.
— Может, подвезти тебя? — предложил он, когда мы вышли на прохладную вечернюю улицу.
— Спасибо, Руслан, но нет, — я покачала головой, глядя на огни фонарей, отражающиеся в мокром асфальте.
— Мне нравится идти пешком. Это помогает… думать. Приводить мысли в порядок. Слушать город.
Он не стал настаивать, лишь кивнул с пониманием. Он сам прошел через это — через необходимость оставаться наедине с собой.
— Тогда, удачи тебе, Айла. Огромной удачи.
— И тебе, Руслан. Береги себя. И свою новую машину, — я улыбнулась.
— Постараюсь.
Мы разошлись в разные стороны. Я пошла по знакомым улицам, вдыхая прохладный воздух, и в душе у меня было светло и невероятно спокойно. Мы смогли. Смогли расстаться. Смогли отпустить друг друга без горечи, без сожалений, без взаимных упреков.
Смогли стать просто двумя людьми, которые когда-то были важны друг для друга, а теперь, пожелав друг другу добра, разошлись, чтобы жить своей жизнью. И это осознание было еще одним маленьким, но очень важным чудом в череде моих новых открытий. Чудом взрослой, зрелой человеческой близости, которая не обязана быть вечной, чтобы быть настоящей.
Дома меня, как всегда, ждала тишина. И ваза с почти полностью засохшими тюльпанами. Я не стала их сразу выбрасывать. Я смотрела на их поникшие, сморщенные головки, на изогнутые, высохшие стебли, и думала о том, что их увядание — это такая же естественная, неотъемлемая и даже красивая часть жизни, как и их пышное, яркое цветение.
Одно невозможно без другого. Смерть дает смысл жизни. А конец придает ценность началу.
Я прибралась на кухне, полила свой маленький комнатный фикус на подоконнике, включила негромкую, меланхоличную музыку, под которую так хорошо думается.
Потом села в свое любимое кресло, взяла в руки тот самый, уже порядком истрепавшийся блокнот с кривой, выведенной когда-то дрожащей рукой надписью на обложке:
«План Айлы». Я перелистала его. За прошедшие месяцы на его страницах появилось множество новых, самых разных пунктов, больших и малых.
«Научиться готовить ту самую пасту с морепродуктами, как в том ресторане».
«Съездить на море одной. Просто лежать на песке и слушать шум прибоя».
«Купить то самое желтое платье, которое я всегда хотела, но не решалась».
«Сходить в оперу. Одной».
Некоторые пункты были с гордостью вычеркнуты. Некоторые — еще нет, терпеливо дожидаясь своего часа. Я взяла ручку, подумала секунду, глядя на засыхающие, но все еще прекрасные в своем увядании тюльпаны, и вписала новый, самый главный на данный момент пункт:
«Научиться принимать все концы и все начала с одинаковой, светлой благодарностью. Без страха. Без сожалений. Просто как факт. Как дар».
Я закрыла блокнот, откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Снаружи доносился глухой, убаюкивающий гул ночного города, а в моей квартире стояла благословенная, целительная тишина. Моя тишина. Моя жизнь. Не идеальная, не сказочная, не легкая. Настоящая. Со своими маленькими радостями и большими печалями, с крошечными победами и сокрушительными поражениями, с находками и потерями.
И это было именно то, что мне было нужно. Просто жизнь. Моя жизнь. И я, наконец, была ее полноправной, единоличной и безраздельной хозяйкой. И в этом заключалась невероятная, головокружительная легкость бытия.
Двадцать шестая глава. Незванный гость или последняя линия обороны
Жизнь текла своим чередом, размеренно и предсказуемо, и я почти перестала оглядываться через плечо, ожидая подвоха. Прошлое стало похоже на старую, потрепанную фотографию, хранящуюся на дальней полке — память о нем была, но оно больше не имело ни малейшей власти надо мной, не могло ни ранить, ни напугать.
Я научилась ценить настоящее во всех его проявлениях. Утренний кофе, сваренный в тишине, которая меня больше не душила; насыщенный, густой аромат цветов в лавке, ставший для меня символом покоя; долгие вечерние прогулки, во время которых я могла думать обо всем и ни о чем одновременно; прохладная, податливая глина в руках на курсах керамики, из которой рождались мои новые, еще несовершенные, но такие дорогие сердцу творения — все это складывалось в пеструю, причудливую мозаику простого,