Однажды в выходной я решила навестить маму. Мы виделись не так часто после моего развода. Сначала ей было невыносимо тяжело принять мое решение, она винила себя, винила отца, винила весь мир, что ее дочь оказалась в такой ситуации. Но видя, что я не сломалась, не утонула в слезах и жалобах, а, наоборот, похорошела, воспряла духом и, как она сама говорила, «вернула себе свой собственный взгляд», она понемногу смирилась, а затем и приняла мой выбор. Мы сидели на ее кухне, пили крепкий, сладкий чай с ее фирменной, тающей во рту пахлавой, и она, как всегда, пыталась впихнуть в меня как можно больше еды.
— Ты так хорошо выглядишь, дочка, — сказала она, по-матерински пристально вглядываясь в мое лицо.
— Глаза горят, щеки румяные. Значит, все правильно сделала. Как бы мне ни было больно тогда, сейчас я вижу — ты нашла свою дорогу. И я за тебя спокойна.
Эти простые слова стоили для меня больше, чем все одобрения и похвалы в мире. Ее принятие было последним, самым важным кирпичиком в фундаменте моего нового мира.
Вернувшись домой под вечер, я чувствовала легкую, приятную усталость и ту самую душевную опустошенность, которая наступает после долгого, искреннего и эмоционального разговора. Я собиралась принять долгий, горячий душ, заварить чаю и лечь спать пораньше, с книгой в руках.
Но, подойдя к своей двери, я замерла, как вкопанная. У порога, прямо на холодном бетонном полу, прислонившись к стене, сидел он. Магомед.
Он сидел, поджав колени, его голова была опущена на руки. От него пахло алкоголем, но не едким перегаром запойного пьяницы, а дорогим, выдержанным коньяком — тем самым, который он пил только по особым, часто печальным случаям. Он не спал. Он просто сидел и ждал. В его позе была какая-то обреченная, почти детская беспомощность.
Увидев меня, он медленно, с трудом поднял голову. Его лицо было мертвенно-бледным, глаза — мутными, красными от бессонницы или слез. Но в них не было ни агрессии, ни прежней ярости, ни требований. Только глубокая, всепоглощающая, животная тоска.
— Айла, — хрипло, почти беззвучно произнес он.
— Магомед, — сказала я спокойно, без испуга, но и без тени приглашения в голосе. Я не сделала ни шага вперед.
— Что случилось? Ты пьян.
Он попытался встать, но его качнуло, и он снова грузно оперся о стену, словно его ноги его не слушались.
— Да, пьян, — согласился он, не опуская взгляд.
— Коньяк. Хороший. Но я… я все понимаю. Я пришел… Я пришел извиниться. По-настоящему. Не так, как тогда.
Я молчала, ожидая. Я не доставала ключи, оставляя между нами непреодолимый барьер в виде закрытой двери. Мое сердце билось ровно. Я была готова ко всему.
— Сегодня… — он сделал глубокий, прерывистый вдох, словно ему не хватало воздуха.
— Сегодня умерла Амина.
В подъезде повисла гробовая тишина. Его слова прозвучали так нелепо и чудовищно, что мой мозг отказывался их воспринимать.
— Не та… — он безнадежно махнул рукой, — не та, первая… Другая. Моя… — он не нашел подходящего слова, снова махнул рукой, выражая полную безысходность.
— Та, с которой я… ну, ты знаешь. Та самая.
Я продолжала молчать, глядя на него. Во мне не было ни злорадства, ни торжества. Лишь ошеломленное, леденящее недоумение. Он пришел к своей бывшей жене, чтобы сообщить о смерти своей любовницы. Абсурдность ситуации зашкаливала.
— Мне жаль, — тихо, но очень четко сказала я. И это была чистая правда. В тот момент мне было искренне жаль его. Жаль эту пустоту, это абсолютное дно, на котором он оказался. Жаль эту исковерканную, бессмысленную трагедию.
— Она вышла замуж, — продолжил он, уставившись в грязный пол подъезда.
— Полгода назад. Уехала с ним в другой город. А сегодня… автомобильная авария. Лоб в лоб. Ее не стало мгновенно. Мне… мне позвонил ее брат. Нашел мой старый номер. Сказал… сказал, что в ее телефоне… было мое старое сообщение. Последнее, которое я ей отправил. «Прости». Вот и все. Так он меня и нашел.
Он снова поднял на меня взгляд, и в его глазах стояла такая бездонная, нечеловеческая боль, что мне стало не по себе, словно я заглянула в бездну.
— И я понял… я понял сегодня, Айла… — его голос сорвался на надтреснутый, горловой шепот.
— Что все, что у меня было по-настоящему ценного, настоящего, чистого… это ты. Наша жизнь. Наш дом. Твое терпение. Твоя любовь, которую я так, так слепо, так подло растоптал. А я… я променял все это на мираж. На глупую, эгоистичную, ничтожную страсть. На женщину, которая в итоге вышла замуж за другого. И теперь… теперь у меня ничего нет. Вообще. Ни-че-го. Ни тебя, ни ее, ни самоуважения, ни будущего. Одна пустота. И этот дурацкий коньяк, который даже напиться нормально не помогает.
Он разрыдался. Негромко, по-мужски, сдерживаясь, но его плечи тряслись, а слезы текли по его щекам, оставляя на грязной, небритой коже бледные борозды.
Он плакал над своей разрушенной, бессмысленной жизнью, над смертью женщины, которую, возможно, по-своему любил, и над страшным, запоздалым осознанием того, что он сам был архитектором своего крушения.
Я стояла и смотрела на него. И в этот момент во мне не осталось ровно ничего — ни застарелой обиды, ни горькой горечи, ни даже тени желания мстить или сказать «я же предупреждала». Была лишь тихая, спокойная, почти отстраненная уверенность в том, что моя жизнь теперь — здесь, за этой самой дверью. А его боль, его трагедия, его расплата — это его боль. Его трагедия. Его расплата. Я не могла и не хотела нести этот груз. Я уже отслужила свой срок в его тюрьме.
— Магомед, — сказала я мягко, но с той самой стальной твердостью, что выросла во мне за эти месяцы.
— Тебе нужно идти домой. Выспаться. Протрезветь. Подумать. Но не здесь. Ты пришел не по адресу. Я не твой духовный спаситель. И не твой платный психолог. Я — твоя бывшая жена. И между нами все уже давно кончено.
Он посмотрел на меня, и сквозь пелену слез и алкоголя в его глазах мелькнуло сначала недоумение, а затем — медленное, тяжелое понимание. Он ждал утешения? Прощения? Приюта? Ждал, что я, как когда-то, открою дверь и впущу его боль внутрь, приму ее как свою собственную? Но эта дверь была для него