Это был низкий удар. Даже для него. Никита сделал едва заметное движение вперед, но я поймала его взгляд и чуть качнула головой.
— До свидания, Рустам, — сказала я ледяным тоном.
Он наконец ушел. Мы поднялись в квартиру. Дети были перевозбуждены и сразу начали наперебой рассказывать, как папа расспрашивал их про «нового дядю». Что он спрашивал, бывает ли он у нас дома, что они о нем думают.
— А что вы ответили? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Мы сказали, что он крутой и играет с нами, — выдал Егор. — А папа сказал: «Ну, играть-то все умеют».
Мишка молчал. Потом поднял на меня глаза.
— Мам, а папа прав? Мы уже пострадали?
Сердце разорвалось. Я опустилась перед ним на колени.
— Нет, солнышко. Вы не пострадали из-за моего выбора. Вы пострадали из-за выбора папы. И я никогда, слышишь, никогда не позволю, чтобы вы пострадали из-за моих решений снова. Никита — мой друг. И ваш, если захотите. Но если вам будет с ним неуютно, если что-то не понравится — вы сразу мне говорите. Обещаете?
— Обещаем, — кивнул Мишка, и в его взгляде появилось что-то похожее на облегчение.
Позже, когда дети успокоились и сели смотреть мультики, я вышла на балкон, где Никита курил, глядя в темноту.
— Прости, — сказала я.
— За что? — он обернулся. — Ты ни в чем не виновата. Он… он ведет себя как раненый зверь, который кусает всех вокруг. Жаль, что дети в зоне досягаемости.
— Да. И мне страшно, что эта его горечь отравит их.
— Не позволишь. Ты сильная. И они умные. Они все понимают лучше, чем нам кажется.
Мы помолчали.
— И все-таки, может, нам стоит… притормозить? — осторожно спросила я. — Пока он не успокоится. Чтобы не провоцировать.
Никита потушил сигарету и повернулся ко мне полностью.
— Дарья, если мы будем подстраиваться под его истерики, он получит над тобой власть снова. Косвенную, но власть. Мы не делаем ничего предосудительного. Мы взрослые люди, которые проводят время вместе. С детьми. Это нормально. Если мы начнем прятаться, мы дадим ему сигнал: его методы работают. Ты этого хочешь?
— Нет.
— Тогда мы живем своей жизнью. Спокойно и открыто. Его эмоции — его проблема. Не твоя. И уж точно не моя.
Он был прав. Абсолютно прав. Я слишком долго жила, оглядываясь на чужую реакцию. Пора было перестать.
— Хорошо, — сказала я. — Живем своей жизнью.
— И по поводу детей… Я не буду лезть в их отношения с отцом. Никогда. Я могу быть им просто другом. Или ничем, если они решат. Мое место — рядом с тобой. А с ними — только если они сами этого захотят.
В его словах не было фальши. Была четкая, выверенная позиция человека, который знает свои границы и уважает чужие. Это было лекарство от всего, что со мной произошло.
На следующей неделе мы с Никитой и всеми детьми пошли в новый интерактивный музей науки. Шестеро нас. Шум, смех, возгласы удивления. Я наблюдала, как его девочки, сначала стесняясь, постепенно втягиваются в общие игры с моими сорванцами. Как он, не повышая голоса, утихомиривал спор о том, кто первый будет запускать модель ракеты. Как он ловил на мне взгляд и улыбался — спокойной, счастливой улыбкой человека, которому хорошо здесь и сейчас.
И в какой-то момент, когда мы все вместе толкались, чтобы разглядеть генератор облаков, я поймала себя на мысли: это может быть счастье. Не то, что падает с неба. А то, что строится. День за днем. Доверием, уважением, общими смешными моментами и тихими вечерами. Счастье, которое не отрицает прошлой боли, а просто оставляет ее там, где ей и место — в прошлом.
Возвращались мы в переполненной машине, дети дремали на задних сиденьях. Никита вел машину одной рукой, а другой держал мою.
— Спасибо за сегодня, — сказала я.
— Это мне спасибо. Я давно не чувствовал себя частью такой… шумной, настоящей жизни.
Когда он высадил нас у дома, Мишка, уже вылезая из машины, вдруг обернулся.
— Никита, а в следующий раз ты покажешь мне, как делают такие анимации, как в музее? Ты же говорил, что разбираешься.
— Конечно, покажу. Договорились.
Мой старший сын, мой самый строгий судья, сделал шаг. Непрошенный, невынужденный. Сам.
Поднимаясь в квартиру, я поняла: ставни открылись еще на одну щель. Сквозь нее уже пробивался не просто свет осторожной надежды. Пробивалось тепло. Настоящее. Возможно, даже то, на которое можно опереться.
Глава 17
Уверенность оказалась хрупкой штукой. Ее не купишь за деньги и не выпросишь в суде. Она растет изнутри, как коралловый риф, из миллионов мелких, твердых решений. Сказать «нет». Попросить помощи. Не оправдываться. Моя уверенность росла медленно, но она уже могла выдерживать вес.
Вес, например, звонка от бухгалтерии на новой работе — теперь уже моей, «Вектор». Артем сообщил, что клиент настолько доволен завершенным проектом, что заказал еще два, и хочет, чтобы вела их именно я. Это означало не просто деньги. Это означало репутацию. Имя. Я больше не была «той дизайнершей из студии Семенова». Я была Дарья, специалист, с которым хотят работать.
Я купила на первую серьезную прибыль от «Вектора» два билета в аквапарк — для всех нас с Никитой и детьми. Не потому что надо было отблагодарить или впечатлить. Просто потому что могла. Потому что хотела. И это чувство — «я могу это себе позволить» — было опьяняющим.
В аквапарке было сумасшедше весело. Мы с Никитой, как подростки, с визгом скатывались с самых крутых горок, оставляя детей под присмотром инструктора в мелком бассейне. Потом все вместе ели гамбургеры, и я смотрела, как Мишка что-то оживленно рассказывает Никите, размахивая руками, а тот слушает, кивая. И в этот момент мой телефон завибрировал в водонепроницаемом чехле. Сообщение от Кати.
«Срочно перезвони. Рустам подал иск о снижении размера алиментов. Приложил справку о сокращении зарплаты. И, кажется, готовит почву для пересмотра графика общения в свою пользу. Нужна стратегия».
Веселье внутри схлопнулось, как воздушный шарик. Он не сдавался. Он просто менял фронт атаки. Раньше — угрозы и давление. Теперь — юридические козни, игра на понижение.
— Что-то случилось? — Никита