– Тот самый момент, когда картина становится реальной. Когда разрозненные мазки перестают быть всего лишь краской на холсте, и внезапно изображение наполняется жизнью. Рисование для меня похоже на алхимию: правильная формула способна создать нечто волшебное.
Детта уселась на козетку и подогнула под себя ноги, чтобы освободить место для Форстера. Он сел рядом с ней, предельно отчётливо осознавая её близость и подавляя желание притянуть её ближе, ещё раз попробовать её губы на вкус, заключить её в свои объятия и никогда не отпускать. В слабом полуденном солнечном свете цвет её глаз потемнел.
– Что ещё? – довольно спросила она.
Зная, насколько сокровенную тайну Детта ему доверила, Форстер вложил в ответ свои самые искренние чувства. Откровенность за откровенность.
– Когда я рисую, чувствую умиротворение: мысли успокаиваются, и окружающий меня мир словно замирает.
Аромат кофе по-турецки предварил появление миссис Фишер. Она поставила между ними серебряный поднос, мягко погладила Детту по щеке и ушла. Девушка передала Форстеру треснувшую чашку, а себе взяла обильно смазанный маслом тост.
– И что же происходит, когда картина закончена?
– Тогда мир вокруг снова оживает, – Форстер криво улыбнулся.
Детта медленно, понимающе кивнула, деликатно слизывая масло с пальцев. Форстер отвёл взгляд и поправил очки костяшками, делая вид, что её действия не произвели на него впечатления. Он пил чёрный кофе, наслаждаясь его терпким вкусом, тогда как Детта добавила в свою чашку молока со сливками. Она со вздохом поднесла напиток к губам, подула.
– Когда-то я чувствовала то же, что и ты. Балет был моей единственной целью в жизни, именно он доставлял мне удовольствие, успокаивал голоса в голове, пытавшиеся убедить меня, что я никогда не достигну большего. Я танцевала со страстью, бросая всему миру вызов. Когда я выходила на сцену, я становилась чем-то большим, чем я есть. Затем я попала в Театр чудес Ротбарта, и он исполнил мои желания, а сразу после – украл мои мечты.
– Я заглянул туда после твоей подсказки. – Детта застыла от его слов. – Он стоит пустой и разграбленный, о нём только слухи ходят. – Форстер так страшился спугнуть её, что почти не дышал. – Что там с тобой случилось?
Детта откинулась назад на спинку козетки, поставив чашку на ногу.
– Это долгая история, – она с любопытством посмотрела на него, и он не смог отвести взгляд. – Хотя, быть может, если я расскажу, у меня на сердце станет легче.
– Ты можешь мне доверять. Всё, чем ты со мной поделишься, навсегда останется только между нами. – Форстер отставил свою чашку на стол.
– Что ж, тогда я расскажу тебе историю. О волшебстве и чудесах. – Детта встала со своего места и уверенно направилась к одному из стеллажей. Взяла с полки ничем не примечательный альбом, смахнула с него пыль и вернулась к Форстеру. – О страхе и жестокости.
Со старых фотографий смотрела чета Лейкли: молодые мужчина и женщина с кудрявой малышкой на руках, которой было суждено вырасти в девочку с сияющими глазами, смотрящую с альбомных листов, а после превратиться в красавицу, запечатлённую на другом снимке, где молодая девушка стояла рядом со своей матерью, крепко с нею обнявшись. Детта пролистывала эти страницы так быстро, будто они обжигали ей пальцы, и Форстер ощутил укол скорби. Похоже на чувство, какое испытываешь, когда слишком долго смотришь на лицо погибшего любимого человека. Как бы ни крепился, эта печаль находит свой путь в сердце, огибая любые возведённые внутри стены, и поселяется там навсегда – ни вытравить её, ни изгнать, она всё равно останется рядом в качестве извечного спутника. Детта листала всё быстрее и быстрее, пока не добралась до конца, где в переплёте между страниц пряталась газетная рецензия.
Она передала её Форстеру.
– Это было первое упоминание о Ротбарте и его Театре чудес, на которое я наткнулась. Когда я его прочитала, находясь в состоянии глубокого горя, мне показалось, что эти строчки… разбудили что-то внутри меня. Соблазнили. Уже позже я задавалась вопросом, не были ли эти слова заклинанием, настолько они меня пленили. Как будто вырвали меня из кошмара, предложив от него чудесное избавление.
Кончики пальцев Детты задели руки Форстера, когда она передавала ему альбом. От этого прикосновения у него по телу пробежала сладкая дрожь. Вполне возможно, он и сам был околдован. Он опустил глаза к тексту вырезки, которую теперь держал в руках, и приступил к чтению.
Театральная газета
16 мая 1912
Этой весной состоялась премьера ещё одного восхитительного представления Театра чудес Ротбарта, который, несомненно, является обязательным для посещения каждым, кто приезжает в Йорк. Театр Ротбарта не изменяет своим традициям: дебют «Двенадцати танцующих принцесс» – это завораживающее сочетание лучших элементов балета, акробатики и иллюзий. Сценарий постановки представляет собой авторский взгляд на известный сюжет. Ротбарт, владелец театра, зарекомендовал себя не только как мастер танца, но и мастер иллюзионизма.
Его видение сказки представляет впечатляющий повествовательный балет, состоящий из трёх актов и пятнадцати сцен. Поклонникам классического танца есть чем восхититься: двенадцать солисток, которые выступают в роли элегантной интерпретации принцесс, в честь которых и назван спектакль. Однако Театр чудес Ротбарта – это место, где внимания зрителей заслуживают не только балерины. Достаточно лишь обратить свой взор к небу, чтобы насладиться ещё одним выступлением, на этот раз – двенадцати воздушных гимнастов, парящих в небесах под потолком.
Поначалу может казаться, что звезда спектакля – Пенелопа Петра, молодая прима-балерина, чьё па-де-де с солдатом было крайне экспрессивным, но на самом деле гвоздём программы стал неожиданный ливень, начавшийся в самом театре. Но не стоит беспокоиться, ни один вечерний наряд не был испорчен: при соприкосновении с одеждой и кожей вода превращалась в полевые цветы, создавая воистину волшебный образ цветочной поляны.
Это не что иное, как потрясающая иллюзия Ротбарта в действии, несомненно, доказывающая, что этот человек – настоящий чародей, безусловно, стоящий вашего внимания.
Глава 25
Детта
1912
Решение изменить свою жизнь пришло ко мне в один летний день. Сев на поезд, идущий в северном направлении, я отправилась в путь, слизывая с пальцев джем, оставшийся от тарта, который мне испекла миссис Фишер. Вперёд меня толкало стремление отвлечься от скорби, которая, как мне казалось, поселилась в каждой комнате моего дома.
Её было так много, что я начала задыхаться в этих стенах. Оставаться с ней в одном доме было выше моих сил. Когда я добралась до места назначения, любезный проводник поймал мне кэб