Больше у Форстера не было сил держать язык за зубами.
– По правде говоря, я не чувствую себя здесь на своём месте. Слишком много всего произошло между нами, и я уверен, что нам обоим не помешает побыть вдали друг от друга. Ты лучше других знаешь, что Вутерклифф вдохновил меня так, как ни разу не удалось Лондону. Проживание там дешевле, к тому же, если мне что-то понадобится, я могу сесть за руль и вернуться в любой момент. Смена обстановки – ровно то, что мне сейчас необходимо.
Молчание Марвина не смягчило чувства вины. Форстер вынес свой чемодан на улицу и положил на пассажирское сиденье своего протестующе скрипнувшего автомобиля. Когда он вернулся в дом, чтобы приступить к более кропотливой работе по упаковке материалов и холстов, Марвин затянулся сигаретой – воплощение непринуждённой праздности.
– Это как-то связано с ней, не так ли?
– Не имею ни малейшего представления, на что ты намекаешь. – Форстер завернул картину в упаковочную бумагу и перевязал бечёвкой. – Я оставил оплату за следующий месяц в гостиной. Думаю, это поможет тебе продержаться, пока ты не подыщешь мне замену, хотя, возможно, тебе стоит переговорить с Чарльзом. Я слышал, он подыскивает жильё в Челси.
– Ты уже сообщил Роуз о своих планах? – спросил Марвин. – Я, так-то, был не единственным, кто беспокоился о тебе.
– Пока нет. – Форстера мучили угрызения совести. Он не должен был задерживаться в столице. Несмотря на то, что он спешил вернуться к Детте, пока она ещё была в человеческом облике, у него уже была запланирована одна остановка по пути. Он не мог позволить себе потерять ещё больше времени. Оно было слишком ценно, но утекало так же быстро, как вода, просачивающаяся сквозь кулак – и тем быстрее, чем сильнее он сжимал пальцы.
– Слушай, Форстер, мне жаль, – выпалил Марвин. – Я знаю, что ты не одобрял некоторые мои решения, и если к возникшему между нами отчуждению привело какое-либо из них, я прошу у тебя прощения.
– Я ценю твоё раскаяние, но, боюсь, оно ничего не меняет. Как я ранее сказал: Лондон – не подходящее для меня сейчас место, и расстояние пойдёт нам на пользу. Мне нужна эта новая страница моей жизни, – честно ответил Форстер.
Марвин затушил сигарету и подошёл, чтобы помочь Форстеру собрать последние вещи.
– Да будет так, – с сожалением сказал он. – Птицы всегда находят дорогу домой независимо от разделяющего их расстояния. Быть может, и ты найдёшь.
Глава 40
Спокойствие, невесомое, словно плавно опадающие на землю лепестки с цветущих деревьев в конце весны, лёгкое, словно летний бриз, резвящийся над сизо-зелёной гладью моря, снизошло на Форстера лишь на выезде из Лондона, когда он свернул на дорогу, ведущую в Мидлендс [71], надеясь, что небольшой крюк даст ему многообещающую зацепку, которой можно будет поделиться с Деттой. Добравшись до Нортгемптона, он оставил автомобиль и пешком направился к Дрейпери и расположенной на этой улице кафе-кондитерской «Бизу». Было любопытно вернуться в город, где он родился. Форстер часто ловил себя на том, что оглядывается по сторонам, словно ожидая увидеть свою семью, прогуливающуюся по знакомым улочкам. По правде говоря, он не был уверен, что узнал бы своих племянников и племянниц, встретив их на улице. У Беатрис было трое – или уже четверо? – детей. Время от времени он отправлял им подарки – картину с мерцающим гротом фей, красивую фарфоровую куклу с бирюзовым бантом в волосах, маленький паровой локомотив от фирмы «Хорнби» – а в ответ изредка получал фотографию, открытку или короткое письмо. Но всё-таки они шли по жизни разными путями, и Форстер вдруг осознал, что эта мысль более не причиняет ему боли.
В кафе его провели к столику, за которым сидела женщина лет тридцати пяти, помешивая чай в чашке.
– Мисс Смит? – Дождавшись кивка, Форстер снял шляпу и опустился на стул напротив.
– Сейчас, впрочем, можете обращаться ко мне миссис Уилсон, – в уголке её губ просквозил намёк на улыбку, и она отложила ложку на блюдце. Возможно, в разыгравшемся воображении Форстера виновата прочитанная им ранее статья о том, какими воздушными были пируэты юной Дэйзи во время танцев, но на мгновение она показалась ему похожей на фею – миниатюрная, с уложенными в причёску завитками медных волос и почти чёрными глазами. – Я была приятно удивлена, когда моя мать передала мне ваше письмо. Я давно ничего не слышала о Детте. Скажите, как у неё дела? Она всё ещё танцует? Не хотите ли чаю?
Не дожидаясь его реакции, она налила ещё одну чашку чая. Вопросы слетали с губ Дэйзи быстрее, чем в голове Форстера складывались на них ответы.
– В целом, она в порядке. Хотя ей немного… нездоровится, поэтому она не смогла приехать.
– Добавить вам молока? Сахара?
– Нет, не нужно, благодарю, – он подвинул чашку к себе. – Она рассказывала мне о своей жизни в Театре чудес Ротбарта, и, признаюсь, мне бы хотелось узнать о нём побольше. Что подводит меня к цели моего визита…
Дэйзи наклонилась вперёд.
– Неужели вы просите, чтобы я поведала вам все самые непристойные подробности, которыми Детта, будучи слишком воспитанной, не может с вами поделиться?
Её озорство было заразительным, и Форстер невольно рассмеялся.
– Я с удовольствием выслушаю всё, что вы расскажете. Как долго вы были артисткой в этом театре?
– Всего четыре года. Я начала танцевать в составе труппы за несколько лет до появления Детты и ушла вскоре после гастролей в Париже. – Дэйзи помрачнела при упоминании города, и Форстер какое-то время разглядывал выражение её лица поверх своей чашки.
– Что такого случилось в Париже, что заставило вас уехать?
– Надо признать, для мужчины вы довольно проницательны, – между её бровей наметилась неглубокая складка. – Хотелось бы мне, чтобы мой муж умел так же подмечать некоторые детали. Возьмём, к примеру, вчерашний вечер: мы едва вернулись домой, как вдруг в раковине…
Форстер поднёс чашку ко рту, прикрывая улыбку. Но и сама Дэйзи оказалась необычайно проницательна, что дало ему трепетную надежду – возможно, она сможет сказать, где сейчас находится Ротбарт.
– Ах, я отклонилась от темы, верно? – Она бросила на него печальный взгляд и вздохнула. – Руперт не раз говорил, что у меня есть такая привычка. Что ж, Париж… был незабываемым. Он был чудесен, и временами, я бы даже сказала – слишком чудесен, если вы понимаете, о чём я. Мы блистали на спектаклях достаточно ярко, чтобы этот свет ослепил всю труппу