Я застыла на месте. Пенелопы нигде не было видно – она растворилась в ночи. Исчезла.
– Добрый вечер, Детта, что привело вас в этот укромный уголок в столь знаменательный вечер? – Ротбарт отсалютовал мне стаканом. – Потрясающее выступление, mon petit cygne. Вы воистину достойны большой сцены. Бо́льшей, чем может предложить вам Йорк.
Неприятно было это признавать, но его уловка почти сработала. Я желала того, на что он намекал. Жаждала этого. Я хотела протанцевать свой путь к мировой славе, хотела, чтобы моё имя прогремело на весь свет. Но я преодолела искушение и не отступила.
– Я хотела поговорить с Пенелопой. Где она?
Ротбарт вальяжно пожал плечом, выразительно обвёл рукой свой большой, хорошо обставленный кабинет.
– Боюсь, вы разминулись. Она уже ушла. Как выяснилось, я ошибался на её счёт, – он издал громкий театральный вздох, и ненависть к нему в моём сердце вспыхнула с новой силой, – она не обладает необходимыми качествами, чтобы выступать на моей сцене.
Ясные пронзительные глаза посмотрели прямо на меня, пока его рука продолжала гладить лебедя. По шее, по спине. По шее, по спине.
– Надеюсь, на ваш счёт я не ошибаюсь.
Под его взглядом я сжалась, но упрямо ответила:
– Я не видела, чтобы она покидала ваш кабинет.
На лице Ротбарта вновь появилось странное напряжённое выражение, будто у него внутри разгоралась война, которую я уже ранее наблюдала – между желанием содеять ужасное и попытками остановить себя. Не раз я слышала, как он стоял по ту сторону двери моей комнаты, и сердце моё замирало, словно скованное ледяным панцирем. Я испуганно вслушивалась в его дыхание. Сжимая в одной руке острую, как кинжал, шляпную булавку, спрятанную под подушкой, я гадала, опустится ли в эту ночь ручка моей двери. Узнаю ли я наконец, куда пропадали артисты. Настанет ли моя очередь разделить их судьбу.
– В своём театре я обучал многих девушек, – продолжил он, опустив бокал, – и по своему опыту могу сказать: вы все довольно взбалмошны. Легкомысленны, если угодно. Разумеется, в этом нет вашей вины. Впечатлительность – это ваша природа, которой вы не можете противиться. Вы наделены чрезмерно богатым воображением, не соответствующим вашей хрупкой чувствительности. Особам вроде вас легко поверить в реальность того, что могло им, к примеру, всего лишь присниться.
Врываясь в его кабинет, я была готова к конфликту. Но не к ночному кошмару. Я непроизвольно отступила на шаг.
Смех Ротбарта вышел слишком громким, в его глазах полыхнул опасный огонёк.
– Мисс Лейкли, вы бесспорно красиво танцуете, сказочно красиво, но вы слишком своенравны. Чтобы стать по-настоящему великой, балерина должна идти на жертвы. – Его голос стал тише, но следующие слова он особо подчеркнул интонацией: – Я мог бы сделать вас великой.
Я сгорала от страха, негодования и, что хуже всего, искушения. Неужели Пенелопа принесла одну из таких жертв?
– Никто не будет приносить никаких жертв, и я в том числе, – твёрдо сказала я, хотя моё сердце трепетало в груди, захлёбываясь собственным ритмом, а в голове звучал вкрадчивый шёпот: «Ты совершаешь ошибку».
Лицо Ротбарта перекосило от ярости, и он поднялся на ноги. В словно застывшей во времени комнате его движение показалось слишком резким. На одно короткое мгновение привычная маска слетела с его лица, открыв взору то, что всё это время под ней скрывалось: высокомерие и жестокость. Лебедь вдруг оказался в его руках.
Я сжала кулаки так сильно, что на ладонях остались следы-полумесяцы ногтей.
– Что вы делаете? Отпустите это бедное создание.
– Знаете ли вы, в чём особенность подобных вам своенравных девушек? – лениво протянул Ротбарт. – Вы слишком громко говорите о том, что для вас важно, – в его голосе появились опасные нотки, – и это, в свою очередь, выдаёт ваши слабости.
Его рука молниеносно сжала тонкую шею лебедя и резко повернула. Я даже вскрикнуть не успела – раздался тошнотворный хруст, и тело птицы обмякло.
Ротбарт равнодушно разжал пальцы.
– Я не понимаю… – выдохнула я, в ужасе смотря на бездыханное тело, с тяжёлым звуком упавшее на пол.
Его пустой бессердечный смех заполнил комнату. Огонь ненависти к нему перерос в пожар, в котором я была готова сгореть заживо.
– Могу лишь пообещать, что однажды вы обязательно поймёте.
Я стремглав выбежала из его кабинета, содрогаясь от страха, и рванула к чёрному ходу. Там, в ночи, я звала Пенелопу, пока не сорвала голос и не перестала чувствовать щёки с застывшими дорожками слёз.
Глава 44
Форстер мерил шагами комнату, в сотый раз за это утро выглядывая из обледеневшего окна библиотеки. После последнего прощания с Деттой прошло всего две недели, и вновь ударили холода. Он держал окно открытым, вдыхая зимний воздух, наполненный обещанием скорого снега. Когда упали первые снежинки, он сбежал вниз по лестнице и распахнул двойные двери, сразу отыскав взглядом направляющуюся к ним – к нему – Детту. Форстер бросился ей навстречу, поднял на руки и закружил под её серебристый смех, покрывая поцелуями её шею, щёки, губы.
– Форстер, Форстер, – запротестовала она, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. – Какой сейчас месяц?
– Конец февраля, ты пропустила всего несколько недель, – заверил он её, сияя, когда она радостно рассмеялась и поцеловала его ещё крепче.
– О, – пробормотала она, запнувшись. – Я пропустила свой день рождения. Как странно осознавать, что мне уже тридцать. И почему ты так странно на меня смотришь?
Форстер отнес её обратно в дом и закрыл за ними двери. На приставном столике стояла большая коробка.
– Потому что у меня есть для тебя сюрприз. – Он приподнял крышку коробки в ожидании, пока Детта подойдёт поближе и заглянет внутрь, с удовольствием наблюдая за изменением выражения её лица, когда она достала заказанное им у Ланвен старомодное кружевное платье цвета нежного румянца и шёлковые туфельки в тон.
– Какое красивое, – пробормотала она, поглаживая ткань, и Форстеру не удалось скрыть, как ему приятно, что подарок пришёлся ей по душе. Он помог ей надеть его через голову и застегнуть, задержав ладонь на её спине.
– Где ты хранишь тёплую одежду? – спросил он, натягивая сапоги, пальто и шапку.
Детта хохотнула.
– Форстер, ты забываешь, что холод меня не беспокоит. – Она просунула босые ноги в туфли и выбежала на улицу. Когда Форстер вышел за ней следом, ему в лицо прилетел снежок. – А теперь признавайся: зачем нам на улицу?
Отплёвываясь от снега и протирая очки, он ответил:
– Мы давненько не устраивали зимних пикников. И я также не припоминаю, чтобы мы слепили хоть одного снеговика. Что