Когда я поднялась в башню, декорация начала поворачиваться вокруг своей оси, демонстрируя скрытую до этого момента от зрителей часть башни, лишённую стены. Как только башня развернулась так, что стало видно убранство комнаты Рапунцель и меня, я подхватила её движение – закружилась, выполняя фуэте. Хореография танца предусматривала исполнение серии из двадцати пяти поворотов, но моя гордыня требовала бо́льшего. Жажда утолить амбиции кипела в жилах.
Двадцать пять поворотов остались позади, и я даже не думала останавливаться, пылая желанием быть великой.
Двадцать восемь.
Тридцать.
Я скорее почувствовала, чем увидела, как зрители замерли на своих местах, затаив дыхание. Я завладела их вниманием. Когда я досчитала до тридцати пяти и опустила ногу, зрительный зал взорвался восторженными ахами и овациями. По венам гулял ток, по коже искрились молнии, словно я удостоилась благословения древней богини. Но, по правде говоря, в тот момент я излучала такую силу, что по праву чувствовала себя богиней.
Когда мы вышли на поклон, зал неистово рукоплескал нам стоя, осыпая цветами. И когда я шажками, стилизованными под балетные па, скрылась за кулисами, держа в руках огромный букет роз, то увидела поджидавшего меня у стены Жака в рубашке с закатанными рукавами. Владелец Театра «Мажик» был высок и широкоплеч, на десять лет старше меня, и говорил с акцентом, от которого у меня дрожали колени. Мы обменивались долгими взглядами с тех самых пор, как я приехала в Париж, и он впервые увидел, как я танцую. Известный балетоман, Жак не скрывал своего восхищения, наблюдая за мной из-за кулис. Ротбарт не мог не заметить его внимания. Он неспроста ввёл то возмутительное правило, воспрещающее какое-либо общение с людьми не из нашей труппы. Но любой плод становится слаще именно по причине своей запретности. Соблазн вкусить этот плод был таким же восхитительно изысканным, как шоколадные конфеты от Marquise de Sévigné [79], которые я покупала целыми коробками.
После утомительного выступления мне хотелось присесть. Прерывистые вздохи срывались с губ, когда я покинула сцену вместе с Дэйзи, окинувшей Жака оценивающим взглядом.
– Полагаю, тебя можно не ждать на праздновании премьеры? – шепнула она мне на ухо, когда я шутливо отодвинула её в сторону. Дэйзи хихикнула и убежала с Адой, стуча пуантами по деревянным половицам. За ними последовали и другие, в основном артисты балета, а акробаты и воздушные гимнасты, что во время представления щебетали и парили в воздухе с крыльями на спинах, поднялись на тросах ввысь, пролетев мимо башни и скрывшись в нарисованных облаках. Мы с Жаком застыли в непроницаемом молчании. Потерялись в глазах друг друга, и мир вокруг нас отошёл на второй план. И когда сцена наконец опустела, а Ротбарта нигде не было видно, Жак отвёл меня в свои личные покои, где мы наконец поцеловались, так горячо и пылко, как я себе и представляла.
Несмотря на то что в Париже я показывала лучшие выступления за всю свою карьеру, по ночам ко мне во снах являлась Пенелопа со спутанными мокрыми волосами в образе селки [80], выныривающей из водных глубин. Каждый день я танцевала и танцевала, пока не стала сиять ярче тысяч звёзд, освещая самые тёмные закоулки своих мыслей и воспоминаний. Я потеряла себя в порочном круге фуэте – овации – шампанское. За всё время я ни разу не остановилась, чтобы позволить себе подумать, что чем больше я сияю на сцене, тем сильнее сгущаются вокруг меня мрачные тени. И что я не единственная, кто плещется среди их чернильно-чёрных волн. И как только я покидала сцену, я выходила в пустующие коридоры театра, освещаемая лишь слабыми лучами луны, и искала утешения в объятиях Жака и его опьяняющем восхищении мной.
– Расскажите, что вам больше всего сегодня понравилось, – просила я, принимая из его рук бокал с кроваво-красным вином.
– Ваши упоительные па-де-ша: ловкие, лёгкие, как брызги фонтана, – ответил он в один из моих визитов.
В другой:
– Как вы сыграли боль Рапунцель, опустившись на сцену. Незабываемое зрелище.
Всякий раз он наливал мне второй бокал, затем третий, а потом просил, чтобы я станцевала для него. И я слушалась. Я медленно кружилась по его спальне, жадно наслаждаясь его вниманием, а он сидел, откинувшись на спинку кровати, и наблюдал за мной, иногда на правах режиссёра критикуя моё импровизированное представление. Последнее вызывало во мне недовольство, я отказывалась понимать, что смотрюсь в зеркало. Мужчина, которого, как мне казалось, я любила, был не более чем отражением, в котором я хотела видеть только лучшее.
Я была совсем как Нарцисс из легенды.
Но Дэйзи знала, что всё это фарс. Мы жили в одной комнате, и она видела меня насквозь.
– Тебе легче спится ночью? – спросила она меня однажды, отодвигая шляпную коробку в сторону, чтобы сесть у окна. Я была занята тем, что зашнуровывала свои новые модные ботинки, светло-коричневая кожа которых была необычайно мягкой, как воск, и я нахмурилась, взглянув на неё исподлобья. – В окружении всех этих вещичек, – пояснила Дэйзи, поднимая с ковра брошенную серёжку и рассматривая её.
– Да, легче, – ответила я, но, не получив ответа, добавила: – Знаешь, я чувствую твоё неодобрение. Оно прямо-таки волнами от тебя исходит.
Дэйзи положила серёжку в шкатулку, полную драгоценностей.
– Извини. Не мне тебя судить.
– Конечно, не тебе. Твой бог сделает это за тебя, верно? – горько усмехнулась я.
Она встала, поморщившись так, будто раскусила лимон, и, бросив всего одно слово в ответ, покинула комнату.
– Верно.
Я зажмурилась и потёрла виски. Я начинала трезветь, а когда мои чувства не притуплялись алкоголем, у меня не было сил для встречи с реальностью. Просидев с закрытыми глазами ещё минуту, я выбежала из комнаты, чтобы отыскать Дэйзи.
– Прости меня, – выпалила я, – прости, я… – Моё горло сжалось в спазме, и я поперхнулась последними словами. По щекам побежало что-то мокрое, и я с удивлением стёрла с них слёзы. – Я скучаю по Пенелопе, – призналась я вслух, прекрасно зная, что Судьба, какой бы она ни была, наблюдает за мной. – И я боюсь, что он придёт за мной, что я буду следующей. Но я всё равно не могу уйти. А после введения новых правил я даже не уверена, что мне будет позволено уйти, понимаешь? Он не из тех, кому можно перечить. И… – я заколебалась, боясь признаться в постыдной тайне, настоящей причине, по которой я осталась в театре, – мне нравится быть в центре внимания. Я не могу уйти, мне слишком это нужно.
Дэйзи заключила меня в объятия.