Премьера состоится первого декабря и обещает никого не оставить равнодушным. Приготовьтесь окунуться в чудесный мир новой постановки, где вас будут ждать окрылённые в самом прямом смысле воздушные гимнасты, белоснежный олень, что, как по волшебству, появится на сцене и погрузится в сон, и шоколадная река, чьи сладкие воды проложат себе путь между рядами кресел.
Прима-балерина Детта Кова после своего успеха в спектакле «Белоснежка» на домашней сцене в Йорке продолжает покорять сердца зрителей, исполнив ведущую партию и в балете «Рапунцель». Нельзя не отметить, что Кова составляет достойную конкуренцию искусным иллюзиям Ротбарта, не раз заставившим едва ли не поверить в существование магии: побившие текущий рекорд балета тридцать пять поворотов фуэте в её исполнении, несомненно, поднимут зрительный зал на ноги и получат заслуженные овации.
Глава 47
Детта
1913
Зимний Париж был полон бурлящей жизни. Совсем как я, гуляя по Шанз-Элизе и лакомясь фисташковыми макаронами от «Ладюрэ» [76]. Ротбарт ввёл возмутительное правило, запрещающее артистам общаться с кем-либо за пределами труппы во время гастролей. Я хотела посидеть в кафе и пофилософствовать с красивым незнакомцем, побродить по самым модным ателье с некоторыми французскими балеринами, с которыми из-за требования Ротбарта могла только обмениваться любезностями. Всё что угодно, лишь бы отвлечься от Пенелопы и последних воспоминаний о ней: её загнанного потерянного взгляда сквозь меня и её повторного исчезновения, которое я не смогла предотвратить. Я всегда восхищалась широкой и беззаботной, как покачивающиеся на ветру полевые цветы, улыбкой Пенелопы и её уверенностью в себе, а потом она исчезла и вернулась неузнаваемой, иной. Теперь пристальное внимание Ротбарта было приковано ко мне. И даже это не заставило меня покинуть театр, хотя я рассматривала такой вариант, вспомнив о составленном ранее списке городов. В конце концов я написала во все балетные труппы из этого списка, и их ответы не заставили себя долго ждать – все как один неутешительные: у всех уже были другие прима-балерины и солистки, по праву занявшие свои места на сценах. Если бы я покинула театр Ротбарта, мне бы пришлось вернуться в состав кордебалета, а я уже слишком многого достигла, чтобы начинать сначала. Я не могла пожертвовать своей мечтой. А когда в ушах эхом отдавался хруст лебединой шеи в руках Ротбарта, я всегда находила, чем его заглушить – как нельзя кстати так и ждавшей, чтобы её открыли, бутылкой шампанского. Я завтракала тепличными персиками и запивала их бокалами «Моэт» [77], облачившись в шёлковый пеньюар, после чего начиналась череда обязательных классов и репетиций. Но забвение было слаще любого десерта.
Мои вкусы всё дальше выходили за прежние рамки, мне снились блёстки и бальные платья. Я заказала новый гардероб от домов Уорта и Пуаре и надевала роскошные воздушные платья из тонкой струящейся ткани только для того, чтобы зайти в ближайшую кондитерскую и купить шоколадный пирог. Я окружала себя красивыми модными вещами до тех пор, пока не украсила свою клетку настолько, чтобы забыть о её прутьях.
И всё же ночи оставались в моём распоряжении.
И чем позже был час, тем ярче сверкал Париж. Не в силах заснуть из-за страха увидеть, как медленно поворачивается ручка моей двери, я прокрадывалась в город под покровом ночи, туда, где правила Ротбарта не могли на меня повлиять. Я топила рассудок в шампанском успокоительном, и только после этого сон брал надо мной верх и погружал в беспамятство.
Я опустила взгляд на часы от Картье [78], обвившие запястье, и остановилась у одной из кофеен, чтобы выпить кофе с молоком из аккуратной фарфоровой чашки и полакомиться пан-о-шоколя, мягкой и слоёной, чья нежная шоколадная начинка таяла у меня на языке. Я могла бы остаться в Париже навсегда. Хотя бы ради того, чтобы ускользнуть от Ротбарта и продолжить танцевать на сцене. Чтобы никогда больше не возвращаться домой, чтобы никогда больше не чувствовать, как накреняющаяся палуба уходит из-под ног и открывает холодный бездонный океан, чьи глубины зовут присоединиться к моим родителям. Я просидела за столиком в этом кафе столько, сколько позволяло время, прежде чем мне пришлось поспешить обратно в Театр «Мажик» на первую генеральную репетицию последнего чудо-спектакля Ротбарта – «Рапунцель».
Как и всегда, даже на генеральной репетиции не было ключевой составляющей представления – иллюзий Ротбарта. Это держало нас в постоянном напряжении, поскольку мы никак не могли предугадать, от какого зрелища театр перед нами содрогнётся и преобразится в день премьеры. Жаль, ведь его иллюзии могли бы стать приятной причиной отвлечься во время особенно изнуряющей репетиции. Приезд в Париж зажёг внутри Ротбарта необъяснимое пламя: его глаза сверкали маниакальной энергией, голос звучал громче, а жесты стали резче и театральнее, чем раньше. Необузданные амбиции Ротбарта были заразительны. Я танцевала больше и ещё усерднее, чем когда отчаянно хотела показать, на что я способна. Нарисованные Ротбартом картины склонившегося перед нашими представлениями величественного Парижа и вызывающих на бис зрителей неудержимо манили меня.
Каждый день, что я продолжала танцевать в театре Ротбарта, я рисковала всем. Я заслужила обожание и овации.
В ночь премьеры мы блистали как никогда: воздушные гимнасты порхали под потолком, пролетая большие расстояния, словно у них выросли крылья, а прыжки артистов на сцене были столь высоки, что могли бы достичь облаков. Когда я исполняла свою первую вариацию перед башней, в которой меня должны были заточить, сцена засияла мятно-зелёным светом и сквозь деревянные доски стали пробиваться побеги, вырастая в розы с тёмно-синими лепестками и бутоны розовых орхидей размером больше моей головы. По каменной кладке башни пополз мох, сад разросся до невероятных размеров, и землисто-коричневый поток, пузырясь, вырвался из-под двух камней и потёк по залу. С шумом и радостными возгласами присутствующие окунули пальцы в ручей и обнаружили, что это вовсе не вода, а жидкий шоколад. Когда я начала своё па-де-де с ведьмой, открывшей дверь в башню, из затенённой ниши в зрительный зал выбежал белоснежный олень с корзиной на спине, полной пирожных в форме колокольчиков. Зрители не растерялись: взяв каждый по пирожному, они окунали их в шоколадный поток. Олень тем временем поднялся на сцену, свернулся среди зелени калачиком и сладко заснул.
Иллюзии Ротбарта могли бы зачаровать меня, но все мои мысли занимали личные