На окне, конечно, был иней.
Киллиан, господин добрых вестей, помалкивал. Только раз, когда Джессика запнулась, поддержал её под локоть и сказал:
– Ты идёшь так, словно под ногами хрупкий лёд. Верь себе чуть больше… – И добавил ещё тише: – И тем, кого любишь.
А потом город кончился – и начались пустыри.
На окраинах Уинфелл уже не выглядел таким благополучным. Свет здесь померк, и даже небо казалось мрачным, хмурым. Многие дома были заброшены, а окна – заколочены.
Нужное здание они отыскали сразу – и разглядели издалека.
Потому что их там ждали.
На пороге стоял долговязый мужчина в дорогом костюме – и без лица, тот самый «юрист». Рядом с ним – квартирная хозяйка. За ней – двое мордоворотов, которые пытались устроить в «Питтс» скандал и привязались к Лукасу… а за ними – ещё люди, и многие из них были смутно знакомы.
– Ну, что ж, мы угадали с местом – это прекрасно! – широко улыбнулся Айвор. И вдруг насторожился: – Погодите-ка…
А в следующую секунду канализационные люки выбило вверх, точно под давлением, и на мостовую хлынули крысы.
Джессика взвизгнула; Нив взбрыкнула, обращаясь в келпи, и закинула её себе на спину, прихватив зубами за шиворот… Когда копыта обрушивались на крыс, то раздавался такой звук, как если раздавить гнилую сливу. Вот только внутри крысиных шкурок была не плоть и кости, а липкая, мазутная чернота; она выплёскивалась, оттекала чуть назад – и снова становилась крысой.
– Отвратительно, – пробормотал Киллиан, отпихнув одну тварь от себя.
И – воздел руку.
Тотчас небо стало дырявым, как сито, – и сквозь дырки брызнул свет, лунный и звёздный. Лучи были что спицы, острые и холодные, и когда они пронзали крыс, те надувались – и лопались, оставляя лишь ворох быстро гаснущих искр.
– Вот так уже повеселее! – рассмеялся Айвор. – Моя очередь!
Он хлопнул в ладоши – и мостовая вспучилась под ногами. В щели между брусчаткой полезли зелёные ростки, нежные, но упрямые. Чего там только не было! И тимьян, и клевер, и фиалки, и наперстянка – все растения и цветы, которые, как гласят сказки, угодны феям. Этот благоуханный покров выстлал тротуар, заплёл стены домов – и захлестнул крысиное воинство.
А потом потёк, покатился дальше – к новенькому зданию из пластика и стекла, на пороге которого сгрудились, как на островке, безликие тени. Навстречу взметнулась тьма жирной, пачкающей волной – и травы начали иссыхать.
Айвор выругался – и отступил, пошатнувшись.
Зато вперёд шагнул Киллиан.
– Отдохни, – улыбнулся он своему другу. – Я тут пока закончу.
А потом обернулся к безликому, который был предводителем, и ясным голосом произнёс:
– Ярче всего горит не солнце, но сердце, полное любви. А сейчас время такое – Рождество, время надежды и радости…
Чем дольше он говорил, тем сильнее разгоралось сияние, и тьма корчилась.
Безликий рявкнул, как выплюнул:
– Ерунда, враньё! Сказки!
– Так в сказках как раз – самая правда, – рассмеялся Киллиан. – Так я говорю, а я – господин добрых вестей; вот тебе моя весть – нет у тебя здесь власти, нет тебе здесь места!
Свет вспыхнул так ярко, что Джессика зажмурилась, а когда открыла глаза, то всё уже завершилось. О минувшей битве напоминал только ароматный ковёр из цветущих трав, устилающий улицу, да пятнистые колокольчики наперстянки – это посреди-то зимы.
Прорехи в облаках затянулись. Посыпал снег – сперва мелкий и редкий, потом пошёл всё сильнее и сильнее, крупными лёгкими хлопьями, как и положено на Рождество.
– Всё закончилось? – прошептала Джессика. Нив помогла ей спуститься на тротуар и встала рядом, крепко сжимая её ладонь, точно ободряя. – Всё правда позади?
– Почти, – улыбнулся Киллиан, господин добрых вестей. – Вот только тени всегда ищут бреши в человечьих сердцах, ищут слабости… Ну, свою брешь ты, полагаю, знаешь. И что с ней делать – тоже.
И он протянул ей телефон, который она совершенно точно обронила у кафе.
– Но… – Джессика прикусила губу. Телефон показался ей невероятно тяжёлым. – Но сейчас ведь ночь, и…
Киллиан ничего не сказал, только продолжил смотреть так, словно знал всё-всё; Нив сжала её пальцы чуть крепче.
И Джессика решилась.
…мама ответила почти сразу.
– Алло?
В горле встал ком.
– Я прочитала про «Новый мир» и про папу, – произнесла Джессика. Могла сказать что угодно, но сказала это. – И… и ко мне, кажется, тоже подкатывали люди из этого «Нового мира». Так что я думаю, что папа прав. Фонд крутит какие-то нехорошие делишки.
Мама ответила с небольшой задержкой, осторожно, точно боялась спугнуть:
– Ты ведь в порядке?
– Вполне. Мне… Мне помогли друзья, – шмыгнула носом Джессика. Из-за холода; конечно же из-за него. – А ты как? А Фрэнки и Алиша?
Мама ответила что-то, но Джессика уже почти не различала слов. В ушах был гул; по щекам текли слёзы. Но одно она расслышала совершенно ясно – когда мама в конце спросила дрогнувшим голосом:
– Ты приедешь к нам на Рождество?
Джессика кивнула; потом спохватилась, что мама её не видит, и сказала:
– Да! Да, я… я возьму билет! Поеду завтра… нет, сегодня утром, когда пустят поезда!
Кажется, мама сказала, что будет ждать.
Они обе долго молчали в трубку, не решаясь нажать отбой, пока связь сама не разъединилась.
Айвор сидел на оградке чуть поодаль и плёл из цветов венок; Киллиан деликатно смотрел в небо и делал вид, что он, конечно же, никакой разговор не слышал – и не видел, как позорно Джессика разрыдалась.
Зато Нив стояла рядом – и смотрела в упор.
– Страшно? – спросила она.
– Очень, – ответила Джессика.
– Но билеты ты всё-таки купишь, да?
– Ага, – улыбнулась она сквозь слёзы. – А если струшу, то дай мне копытом в лоб.
И Нив широко улыбнулась:
– Конечно! А зачем ещё нужны друзья?
…Шёл снег; город становился белым; до рассвета оставалось ещё несколько часов, но словно бы уже стало светлее.
И как-то верилось, что уж теперь-то всё будет хорошо.
Элиот Лилит. Холодное Рождество
Рождество в России было холодным.
И не только оно. Когда их с сестрой привезли сюда – тридцать первого октября по этому странному, отказывающемуся идти в ногу с остальным миром календарю, – Петербург встретил их проливными дождями, нагло запускающими за шиворот свои ледяные пальцы-струи, а вскоре и мокрым снегом, вмиг облеплявшим