Она должна была быть счастлива. Им с сестрой выпала честь быть представленными к русскому двору, и все знали, что цель этого представления – свести их с великим князем, будущим наследником престола. То был старый обычай – привозить нескольких сестёр на выбор. В её родном Бадене так, конечно, не говорили, но здесь Луиза не раз уже слышала сказанные исподтишка банальные остроты о том, что главное назначение «всех этих карликовых немецких княжеств» – производить принцесс на выданье.
Может быть, русские вельможи имели право так говорить. Для них Баден и правда – лишь крохотный клочок на карте мира. Россия – другое дело. Это была мировая держава с огромной, снискавшей себе славу армией, не менее внушительным флотом и сотней городов, больших и маленьких, раскинувшихся по её необъятным просторам. Петербург был городом стройных зданий и широких проспектов, гранитных набережных и шумящих листвой парков, гордых статуй, вздымающих лики ввысь, и не менее гордых вельмож, разодетых в парчу и бархат. Всё здесь сочилось роскошью, пестрело невыносимым богатством. Всё напоминало сказку – блестящую, красочную, живописную. И больше всего Луизе хотелось уехать домой.
В Бадене не было ни таких огромных городов, ни таких пышных дворцов, ни такого ошеломительного общества. Но были тянущиеся вдаль поля, мягко перешёптывающиеся леса и высокое голубое небо над такими же голубыми озёрами. Родной замок в Дурлахе был Луизе во сто крат милее, чем все богатства Зимнего дворца. За свои тринадцать лет она ни разу не расставалась с родителями надолго и теперь, оказавшись от них за тысячи миль в этом чужом краю, чувствовала, что попала не просто в другое время другого календаря, а в совершенно другой мир, где ей места не было и быть не могло.
Луиза не хотела и думать, как выглядит на фоне петербургских придворных дам с их румяными лицами и пышными платьями. О самой императрице и говорить нечего – внушительная, даже дородная, но сохранившая отпечаток былой красоты, она была именно тем, что представляешь при словах «государыня великой державы». Неспешная и величавая, она шагала по Зимнему дворцу в окружении подобострастных вельмож так, что сразу было ясно: ни на секунду не забывает, что всё здесь принадлежит ей. Она улыбалась ласково, но Луиза не чувствовала в этой улыбке тепла. Как и везде в этом стылом краю, на дне глаз императрицы поселилась зима и, кажется, жила там уже очень давно.
Несколько раз Луиза пыталась представить себя на её месте. Владычицей великой империи, облачённой в самые дорогие шелка, с тяжёлой державой в руке и не менее тяжёлой короной, давящей на лоб. Картина выходила нелепейшая.
Луиза, кажется, была красива, – по крайней мере, так говорили, хотя она, сколько ни вглядывалась в зеркало, этого в упор не видела. Бледная, хрупкая, такая тонкая, что на свои тринадцать-то не выглядит – куда там императрицей, она бы себя и камер-фрейлиной не взяла. И сколько бы ни давила из себя улыбок, сколько бы ни говорила вежливых фраз и ни приседала в учтивых реверансах, её неотступно преследовал страх, что любой, кто возьмёт на себя труд приглядеться, сразу увидит, до чего ей тоскливо в этом огромном дворце и как же ей хочется домой.
Нет, Луиза не была ни будущей императрицей, ни даже будущей великой княгиней. Она была перепуганной девочкой, которой хотелось только одного, – снова обнять свою мать.
Но приходилось терпеть. Терпеть и играть свою роль немецкой принцессы, только и мечтающей стать женой императрицыного внука. В этом был её долг, и как бы ни хотелось порой как-нибудь всё испортить, специально расстроить ещё не случившуюся помолвку, Луиза знала, что после этого не сможет смотреть в глаза ни родителям, ни своему отражению в зеркале.
Впрочем, может, ничего портить и не придётся. Великий князь Александр, старший сын единственного отпрыска императрицы, был красив, как ангел, превосходно воспитан и, похоже, ни капли не заинтересован в женитьбе. С Луизой и Фредерикой он был безукоризненно вежлив, целовал им руки при встрече, улыбался своими мягкими губами, но в его глазах, таких же голубых, как у императрицы, не было даже холода. Там не было совсем ничего. Будто вглядываешься в гладь озера, но из-за отражённого в ней света не видишь и намёка на то, что прячется в водных глубинах.
Придворные, приезжавшие во дворец знатные гости, даже сама императрица – все сходили с ума по юному великому князю. Его отец был жив, пускай и редко появлялся при дворе, однако у Луизы сложилось впечатление, что все отчего-то уверены: усыпанную бриллиантами корону своей бабушки унаследует именно Александр.
Это всеобщее обожание Луиза взять в толк не могла. Да, Александр прекрасен, как сказочный принц, и, видимо, так же добр, но неужели никто, кроме неё, не чувствует, что когда говоришь с ним, это всё равно что говорить с собственным отражением? Александр ловил каждый жест, каждый взгляд, каждое чувство своего собеседника и с готовностью повторял их, множил сотню раз. Но во всём этом не было ни толики его самого.
Впрочем, может быть, Луиза была к нему несправедлива. Может быть, так сильно хотела домой, что не готова была и в мыслях признать, что ей в нём нравится хоть что-то.
– Вы были бы замечательной парой! – прощебетала Фредерика уже в спальне, вечером того дня, когда их представили великим князьям. – Как два белокурых херувимчика! А уж какие славные у вас были бы дети…
Луиза неуверенно улыбнулась. Она с удовольствием открыла бы сестре душу, но не смела – и у стен есть уши. Покачала головой.
– Мне кажется, ему куда больше подойдёшь ты.
Проживи Луиза хоть сто лет, в ней не набралось бы столько энергии, сколько во Фредерике. Маленькая, проворная и смешливая, сестра походила на пляшущий огонёк свечи. Её пламя, может, и Александра сделало бы живее.
– Ну нет! – Фредерика скрестила руки на груди. – Он меня старше аж на четыре года! И такой высокий… Мне бы лучше понравиться младшему – мы бы с тобой тогда никогда бы не разлучались, разве не здорово?
Луиза снова улыбнулась, всё так же неуверенно. Да, если ей всё же придётся остаться в Петербурге, Фредерика поможет сохранить толику того счастливого спокойствия,