Ноябрь пролетел заунывным ветром и чередой непрерывных дождей. Похожие один на другой дни проплывали серой рекой – такой же тоскливой, как плещущаяся под окнами дворца Нева. Им с сестрой полагалось проводить как можно больше времени с великими князьями, так что этим они и занимались. Вместе обедали и ужинали, вместе, когда прекращался ненадолго невыносимый дождь, выезжали на конные прогулки, вместе рисовали и учились слагать стихи на французском или садились за музыкальные инструменты и пытались сыграться. Это было несложно – Александр, как и в жизни, проворно подстраивался под всё, что играли другие, а Константин, тоже как в жизни, бросал всё, едва начав, потому что ему делалось скучно.
Пришёл декабрь и в одну-единственную ночь укутал Петербург толстым белым покрывалом. Улицы вздыбились сугробами, с крыш то и дело летели снежные пласты и разбивались о мостовую облаками сверкающей пыли. Луиза зябла на улице и прежде, даже кутаясь во все меха и шали, что у неё были, однако то, что раньше казалось ей адским холодом, оказалось ничем в сравнении с морозами, ударившими зимой.
Но вместе с шёпотом падающего снега закралась и надежда. С помолвкой по-прежнему ничего не было решено. Если одна из сестёр и понравилась будущему императору хоть немного, он тщательно это скрывал. Да что там – отношения с Александром у Луизы стали только хуже. Теперь он заговаривал с ней реже, а если и заговаривал, то отводил глаза, будто скучал. Старательно избегал прикосновений и часто выглядел так, будто и вовсе мечтает сбежать из комнаты. Хоть бы дал уже твёрдый отказ! Если пуститься в путь сейчас, можно поспеть в Баден к Рождеству. Мысль о том, чтобы встречать этот праздник не в кругу семьи, была почти такой же невыносимой, как об уже казавшейся невероятной женитьбе.
Но почему-то Александр тянул.
Петербург начал готовиться к празднику: перед домами горожан зазеленели еловые ветви, залы Зимнего дворца запестрели новыми украшениями, придворные дамы и кавалеры наряжались в пошитые по случаю праздника платья, и весь город переполнился радостным предвкушением. Только для Луизы оно было чуждым.
Скоро кончится год, придут январь и её четырнадцатые именины. На краю сознания засела предательская мысль, отравляющая всё её дни. Даже если Александр и не захочет на ней жениться, даже если она вернётся в Баден, очень скоро всё равно придётся уезжать. Она не сможет всю жизнь провести подле любимой матери, в стенах знакомого с детства замка. Хочет она того или нет, но резные стрелки напольных часов в их с Фредерикой гостиной отмеряют не только время, но и последние часы её детства.
В тот день они рисовали в Бриллиантовой комнате – Луиза с сестрой, великие князья, парочка фрейлин и несколько молодых приятелей Александра, на которых тот сегодня почти не обращал внимания. Непривычная роскошь дворца всё ещё давила на Луизу, но нигде это не ощущалось так, как в этом зале, где всюду сверкали драгоценные камни, искрящиеся в свете свечей и сыплющие на стены сияющие отблески.
Мольберты Луизы и Александра стояли близко – разумеется, с умыслом. Она не понимала, зачем люди императрицы ещё стараются. Неужели всё не очевидно?
Учитель рисования, ходивший меж гостями и изредка дающий советы, предложил им сегодня нарисовать по памяти свой любимый пейзаж. Луиза знала, что хорошим тоном было бы изобразить что-нибудь, что она видела по пути в Петербург, или, может, тенистые глубины Летнего сада, но рука не поднималась. Всё в России по-прежнему казалось ей чужим и унылым. Перепачканные грифелем пальцы упрямо выводили очертания гор, высившихся над тихими озёрами. Рисовала Луиза хорошо, но чуть было не размазала аккуратную черту горного пика, когда сидящий рядом Александр вдруг встал и заступил ей за спину, разглядывая набросанную картину. Луиза ждала очередной банальности, дававшихся Александру так легко, – вроде «ах, как прекрасно вы владеете карандашом», – но тот удивил её негромким:
– Вы, кажется, очень тоскуете по дому.
Сердце подскочило. Хотел Александр того или нет, но прозвучали слова суровым упрёком. Луиза опасливо покосилась вокруг, но на них никто не обращал внимания – все головы повернулись к учителю рисования, отчитывающему за что-то Константина.
Луиза выдохнула:
– Почему вы так решили?
Александр пожал плечами. Провёл пальцем в дюйме от дымчатого силуэта горы.
– Это ведь Баден? Здесь видно, как вы его любите. А если любишь что-то так сильно, оставлять это позади, конечно, непросто.
Неведомо где набравшись храбрости, Луиза вскинула голову и с вызовом посмотрела ему в глаза.
– Я не уехала бы из Бадена, если бы не была готова навсегда его оставить.
Сердце сжалось от этих слов, но, как ни больно было сознавать, они звенели правдой. Она сделала первый шаг прочь от дома. Ужасает её это или нет, старая жизнь осталась позади. Цепляться за неё – лишь продлевать агонию.
Александр вскинул брови, сбитый с толку её резкостью.
– Ох, простите. Я ничего такого не имел в виду.
Он бросил быстрый взгляд на Константина, скривившегося под натиском гневной отповеди, на придворных, поглощённых развеявшим скуку зрелищем. Сунул руку под полу фрака, вытащил свёрнутую вчетверо бумагу и вложил её Луизе в руку. Молча сел и снова взялся за карандаш.
Поборов недоумение, Луиза развернула записку. У Александра был очень аккуратный почерк – видно, что каждую букву, каждую завитушку он выводил по меньшей мере полминуты. И всё равно, скользя взглядом по начертанным его рукой словам, Луиза с трудом понимала, что читает.
«Испросив на то разрешение своих августейших родителей и государыни моей бабушки императрицы, я беру на себя смелость заверить вас в моих самых нежных к вам чувствах и, ежели вы на то согласны, просить вашей руки. Я обещаю быть для вас добрым и почтительным мужем и сделать всё в моих силах, чтобы вы были со мной счастливы.
Луиза несколько раз перечитала письмо, чувствуя, как заходится в сумасшедшем ритме сердце. Александр предлагает ей… Александр предлагает ей… Но ведь он её не любит! Она знал его достаточно, чтобы понять