Пальцы ледяные, ладони влажные, а сердце выскакивает из груди.
Мне страшно, что Марат заявится сюда, потому что я бы хотела развестись по-тихому, громкие скандалы — не для меня.
Вокруг — чужие лица, шелест бумаг, звяканье ключей, равнодушие серых стен. Мой адвокат — Руслан Слуцкий — листает бумаги, будто это просто очередное дело, но я-то знаю: для меня это все. Это долгожданная свобода от боли и новая жизнь с чистого листа.
Только бы он не пришел. Только бы…
Секретарь выходит и называет мою фамилию. Я поднимаюсь, но почему-то не чувствую приток сил, хотя уверена, что все делаю правильно.
Я уверена в этом даже в тот момент, когда судья зачитывает письменное ходатайство моего супруга, который не посчитал нужным явиться в суд.
Слуцкий сказал, что это плохой знак. Значит, у него все прикрыто и он знает, что сегодня их не разведут. Спрогнозировать такое невозможно, но в деле с моим супругом — очень даже. У Марата связей было больше, чем у министра. Увы.
Судья — женщина лет пятидесяти, с пронзительным взглядом.
Она оглядывает зал и, тяжело вздохнув, произносит:
— Ответчик не явился, однако поступило письменное ходатайство с просьбой не расторгать брак. Ответчик считает возможным сохранить семью и просит предоставить время на примирение.
Мое сердце замирает.
Я резко втягиваю воздух. Он… все-таки сделал это. Специально. Удар не в лицо — в спину.
— Истец, вы настаиваете на расторжении брака? — голос судьи направлен на меня.
Я киваю.
— Да.
— Причины?
Слуцкий решительно поднимается с места.
— Уважаемый суд, наш доверитель неоднократно предпринимал попытки расторгнуть брак. Супруг препятствовал. Проживание совместное невозможно по моральным и психологическим причинам. Все указано в деле. Мы ходатайствуем о расторжении брака без предоставления срока на примирение.
Судья смотрит поверх очков, а затем, даже не раздумывая, выносит вердикт:
— Учитывая письменное заявление ответчика и отсутствие доказательств крайней необходимости в незамедлительном расторжении брака…
Я замираю.
— …суд считает возможным предоставить сторонам максимальный срок на примирение — три месяца.
Звук молотка. Заседание завершено.
Мир затихает. Как под водой.
Три месяца.
Я все еще стою, когда Слуцкий наклоняется ко мне.
— Я предполагал такое развитие событий, — напоминает он шепотом. — Со связями вашего мужа этот сценарий было ожидаемым. Он давит через свои каналы. Это очевидно. Мы будем обжаловать, но это может затянуться.
— Он выиграл. Он снова все повернул в свою сторону, — шепчу я.
— Не совсем, но сегодня — да, он перебросил мяч на свое поле. Дарья, я предупреждал о таком исходе, но мы не отступаем.
Я киваю. Помню, что Слуцкий предупреждал, но больно все равно, потому что каждый день, проведенный в браке с предателем, тянется как вечность.
Три месяца. Словно приговор.
Я выхожу из зала, как сквозь вату. Внутри — опустошение. Я была готова к любому повороту событий, но сейчас — из меня будто вынули позвоночник, и я еле иду.
Я делаю шаг к дороге — и в этот момент у обочины останавливается машина. Черный внедорожник.
Я даже не успеваю отреагировать.
Дверь распахивается. Резкий рывок. Запах агрессии, кожи, ярости.
— Марат?! Что ты… Марат, отпусти!
Он не отвечает. Просто затаскивает меня в машину, захлопывает дверь, нажимает на газ — и мы срываемся с места.
Я стучу по стеклу, по панели, по его плечу:
— Ты с ума сошел?! Что ты творишь?!
— Ты заявилась в суд. Ты перешла черту, родная, — его голос ровный, но в нем плещется ярость.
— Это мое право! Я не хочу жить с предателем!
— Ты ни черта не понимаешь, Даша.
— Чего я не понимаю? Что ты давил на суд?!
— Я просто люблю свою жену. А закон — он гибкий. Особенно для тех, кто знает, как его согнуть.
Я почти задыхаюсь от гнева.
Мы летим по трассе. За окнами — лес, асфальт, редкие машины, и примерно в этом диапазоне Марат сворачивает с дороги и глушит мотор.
Тишина вокруг такая, что я слышу, как у меня стучит кровь в ушах.
В следующую секунду я выбираюсь из машины, лишь бы не оставаться с ним наедине.
Марат срывается следом, открывает дверь машины, выходит в промозглый воздух и бьет кулаком по капоту. Один раз. Второй. Словно только боль может удержать его от того, чтобы не взорваться.
— Ты хочешь знать правду, да?!
Когда он приближается ко мне, я вижу на его скуле хороший синяк, который ему поставил Вадим.
— Я уже ничего от тебя не хочу… — цежу в ответ.
— Вот она! — он подходит вплотную, и я ощущаю жар его гнева. — Этот ребенок, которого ты видела… это не мой сын.
Я замираю.
— Ну, конечно, — я кривлю губами с горькой иронией. — Тот мальчик — твоя копия, Айдаров. Нельзя отказываться от собственных детей, и ты не откажешься.
— Он. Не мой. Сын, — цедит Марат. — Я бы никогда так с тобой не поступил! Никогда!
— Если не твой, то чей?! — не верю ему ни на цент.
— Рамиля.
Воздух словно выбивают из груди.
Его не остается в моих легких — совсем. Слезы текут сами. Грудь сжимается. Я не чувствую ног.
— Что?.. — шепчу я. — Что ты сейчас сказал?..
— Это сын Рамиля. Это наш внук, Даша. Мой и твой.
Я забываю как дышать и почти падаю на землю, но Марат вовремя подхватывает меня за талию и усаживает на горячий капот своего автомобиля.
— Незадолго до своей смерти Рамиль встречался с одной девушкой из Дагестана. Он обещал на ней жениться, но не успел: его убили, а вскоре она узнала, что беременна. Она чудом выносила и родила этого ребенка, затем воспитывала его одна, в Дагестане. Мы с тобой о ней не знали. Я и сам узнал совсем недавно.
Я качаю головой.
— Зачем?.. Зачем ты это говоришь мне сейчас? Чтобы я осталась? Это очень жестокая ложь, Марат! Жестокая!
Но когда я смотрю на Марата, то понимаю, что он не врет.
Он делает шаг ближе и касается моей щеки. Взгляд его тяжелый, напряженный.
— Я говорю это, потому что у меня не осталось другого выхода. Потому что ты пошла в суд. Потому что ты хочешь развестись, не зная всей картины. Я собирался тебе все рассказать уже совсем скоро, но ты загнала меня в угол.
— Почему ты вообще скрывал это от меня?
— Потому что та девушка — русская, но из религиозной семьи. После смерти Рамиля она осталась одна среди чужих, и один человек, опасный, влиятельный, захотел ее себе.