Я улыбаюсь, глядя на мужчину, который держит на руках свою девочку в стиле Короля Льва, и на ее лице ясно читается радость, когда он осыпает ее румяные щечки поцелуями. Я уже собираюсь упомянуть группу парней из братства, которых показывают дальше, мужчин, которые поднимают пиво в знак протеста против любви и потягивают обратно свои напитки, как вдруг появляется мое лицо.
Я прищуриваюсь и думаю, не смотрю ли я в очень большое и очень запутанное зеркало. Я поднимаю руку, и я на экране — двухэтажном и достаточно большом, чтобы видеть его из аэропорта Далласа на расстоянии почти тридцати миль, — тоже поднимаю руку.
— Лейси. — Мэгги пожимает мне плечи. — Это ты.
— О, — говорю я и машу рукой. — Круто.
Возникает неловкая пауза, во время которой я бросаю взгляд на Мэтью. Он смотрит на меня так, будто только что съел лимон, и, если бы я моргнула, то не заметила бы, как он не приближается, а отдаляется от меня, словно умоляя оставить между нами расстояние.
Обида проникает в меня. Я знаю, что этот человек — не моя половинка. После сегодняшнего дня я больше никогда его не увижу, но поцелуй — это безобидно. Он ничего не значит, просто быстрый поцелуй, чтобы успокоить парня за камерой, который явно неравнодушен к нашей судьбе.
— Чертовски странно, — снова ворчит Мэтью, не обращая внимания на нарастающие звуки освистывания вокруг нас. — Пешки-конформисты.
Мне хочется провалится под землю.
Я качаю головой и пытаюсь донести до оператора, что на месте 101, ряд А, явно не будет никаких поцелуев, но он не понимает намека. Объектив задерживается на нас и увеличивает нас для семидесяти тысяч зрителей.
Чтобы увидеть и посмеяться.
Начинается грустная скрипичная музыка, и я близка к тому, чтобы катапультироваться на поле с воображаемой медицинской помощью, лишь бы убраться отсюда подальше. Если я сожму грудь и задержу дыхание, они будут вынуждены положить меня на носилки, верно? Может, мне удастся сунуть кому-нибудь пятидесятидолларовую купюру, чтобы он столкнул меня на поле.
— О Боже, — шепчу я и хватаю Мэгги за руку. — Что происходит?
— Я не знаю, — шепчет она в ответ. — Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловала? Черт, Эйден может. Я поделюсь им с тобой.
— Ты хороший друг, — говорю я, и мой голос дрожит, чем дольше я смотрю на свое жалкое лицо. — Это неловко. Это как те сны, в которых ты появляешься в школе без одежды, и все над тобой смеются.
— Они не смеются над тобой, Лейс. Они смеются над Мэтью.
Я снова смотрю на него, на его челюсть и морщины на лбу. Он твердо стоит на позиции «против камеры поцелуев», и я должна отдать ему должное: Я никогда не видела человека, который был бы так настроен против футбольных игр.
Кажется, что проходит несколько часов, прежде чем камера наконец оставляет нас в покое, но я уверена, что это всего лишь вопрос нескольких секунд. Она мелькает в толпе и находит другую пару для показа. Эта пара восполняет тот энтузиазм, которого нам не хватало.
Они используют свои языки и руки, щедро демонстрируя публичные ласки, которые так быстро становятся грубыми, что тот, кто отвечает за развлечение, полностью выдергивает шнур из камеры, и нам подмигивает пустой экран.
— Слава богу, — бормочу я. Я поворачиваюсь лицом к своему спутнику и кладу руки на бедра. — Это было неловко.
— Я же говорил тебе, что считаю их тупыми. Зачем мне целовать тебя на глазах у всех этих людей? — говорит он. — Только потому, что все остальные так делали?
— Не знаю, Мэтью, потому что это шутка? Потому что, очевидно, чем больше ты раздражаешь человека, который ведет эту игру, тем больше он будет над тобой смеяться? Потому что это было ужасно? Ты мог бы поцеловать меня в щеку. Или руку. Открыто отвергать меня на национальном телевидении — это больно.
— Я не отвергаю тебя, — возражает Мэтью. Он вздыхает и делает шаг ко мне. Его руки обхватывают мои щеки, и его ладони ледяные на моей коже. Когда он улыбается, во мне вспыхивает надежда. Может быть, мы сможем спасти это первое свидание, которое не станет полной катастрофой. — Я просто не люблю, когда мне указывают, что делать. Особенно когда кто-то получает минимальную зарплату за то, что держит камеру. Какая тупая, блядь, работа. Представь, что ты этим зарабатываешь на жизнь.
— О. — Я киваю, как будто это вполне логичное объяснение того, что меня унизили. Пофиг на рабочий класс от финансового брата. — Ладно.
По стадиону прокатывается новая волна освистывания. Я отрываю его руки от своего лица и бросаю взгляд на поле, ожидая найти травмированного игрока «Титанов», но тайм-аут все еще не закончился. Команда собралась в тесный круг, склонив головы и обхватив друг друга за плечи.
Вместо этого я снова вижу нас на экране, мой рот открыт, а Мэтью держит средние пальцы. Его руки такие красные, что я боюсь, как бы у него не началось обморожение.
— Просто поцелуй ее, брат, — кричит кто-то.
— Ты отстой, — кричит паренек на восемь рядов выше.
— Она заслуживает лучшего, — кричит женщина через две секции.
— Брось эту задницу! — кричит девушка, и ее пьяный боевой клич вызывает аплодисменты.
— Извините, — говорю я. — Мне нужно в туалет.
Я пробираюсь сквозь ряды людей, не обращая внимания на их извинения и неловкость последних пяти минут. Я взбегаю по лестнице и выбегаю на стадион. Я пролетаю мимо киоска с закусками, где продают вкуснейшие сахарные крендельки с корицей. Я уворачиваюсь от тележки с пивом и башни со сладкой ватой. Я не перестаю бежать, пока не закроюсь в кабинке туалета.
6
ШОН
— Эй. — Я щелкаю пальцами и пытаюсь заставить ребят обратить внимание на мою тактику. Они отвернулись от меня тридцать секунд назад, и мне кажется, что я разговариваю с кирпичной стеной. — Почему меня никто не слушает?
Си Джей Майлз, звездный раннинбек и бывший обладатель трофея Хейсмана, смеется. Он перекладывает шлем из левой руки в правую и выпячивает бедро в сторону. — Этот парень все еще не хочет ее поцеловать. Почему он ее не целует? Я бы поцеловал. Она такая горячая.
Прим. Раннинбек, задний бегущий или просто бегущий (англ. Running back) (RB) — амплуа игрока нападения в американском и канадском