— А вы и не должны ничего делать, — ответил ему Оливер. — Это касается только меня…
— Похоже, ты никогда так и не прекратишь говорить глупости, Твист. В конце концов, — Лайнел отошел от камина, — Рождество — отличное время для посещения Парижа.
— Согласен, — кивнул Александр. — Думаю, нам стоит отправиться туда сегодня же.
— Да что вы такое говорите? — Оливер ошарашенно переводил взгляд с одного на другого. — Вы действительно собрались ехать со мной, несмотря на серьезный риск?
— Раз уж мы вместе разъезжали, ловя приведения и разбираясь с проклятиями, что навело тебя на мысль, что мы не сделаем тоже самое ради твоей дочери? — профессор положил ему руку на плечо. — Пусть Скотленд Ярд работает на территории Англии, но сидеть и ждать результатов мы не будем. Если за всем этим стоит Драгомираски, что с каждой минутой мне кажется все более вероятным, то в эту самую минуту похитители уже пересекают Ла-Манш.
— А если они направляются в Париж к князю, то вам понадобится наша помощь, — добавила, поднимаясь со своего кресла Теодора. — Я могу провести вас в его апартаменты на острове Сен-Луи.
Ее слова оказались для Оливера такой неожиданностью, что он не сразу среагировал.
— Благодарю вас за предложение, Теодора, но я не думаю, что… Все мы знаем, что вы тоже находитесь в опасности, и, если, сопровождая нас вы снова окажетесь в поле зрения своего бывшего патрона…! Никогда себе этого не прощу.
— Если Константин хочет меня убить, он сделает это где угодно, и не важно, где я при этом буду находиться, — сухо ответила она. — Например, он прямо сейчас может ворваться в этот дом со своими людьми, покончив заодно и с Уэствудами. Может напасть на меня, как только я выйду на улицу или даже появиться ниоткуда посреди Хайгейтского кладбища. Но если я буду сидеть и размышлять об этом, то вскоре сойду с ума.
— Тем не менее, ваше предложение выглядит слишком компрометирующим для той, кто еще недавно собирался связать свою жизнь с этим негодяем. Серьезно, Теодора, вы вовсе не должны…
— Я предлагаю вам то, что должна была сделать, когда была еще девочкой, а Константин лежал в колыбели — удавить его собственными руками. Вместо этого я совершила страшную ошибку, привязавшись к нему, не имея представления о том, в какого монстра он может превратиться, — она тряхнула головой, в черных глазах пылала решимость. — Я не позволю, чтобы кто-то снова расплачивался за мои ошибки, даже если князь утянет меня за собой в ад, когда я покончу с ним.
ЧАСТЬ 2
Три рыцаря
Глава 7
Студия была такой маленькой, что дневной свет едва пробивал себе дорогу среди собравшихся в ней людей и бросал целую симфонию теней на прислоненные к покрытым трещинами стенам картины. Сидевшая перед мольбертом Вероника Куиллс молча проклинала всех своих соседей-художников, которые именно сегодня решили устроить одну из своих зажигательных вечеринок. Она планировала закончить картину, над которой работала, «Рождественское утро в квартале Пигаль[1]», но царившая вокруг нее болтовня не давала ей сосредоточиться и настроиться на мысли о юной проститутке, которая, по замыслу, с грустью вспоминает невинные рождественские дни своего детства, поднимаясь из постели, где накануне ночью вновь предала саму себя. «Все чего я достигла, так это что выглядит она как с похмелья, — подумала Вероника, проводя кистью по старым выпускам «Французского Меркурия», чтобы убрать излишки краски. — Когда же они заткнутся?»
— Я только хотел сказать, что подобные сцены выглядят совершенно мертвыми и нет смысла пытаться их оживить, — очень категорично заявлял в эту самую минуту молодой человек, сидящий верхом на повернутом спинкой вперед стуле. — Какой смысл в написании революционных манифестов, если затем мы лишь повторяем извечные запылившиеся клише, подобные этому?
— Да ладно тебе, Пабло, ты тоже писал проституток, — напомнил ему один из художников. — И, по твоим же объяснениям, тебе это казалось вполне себе новой и рискованной темой.
— Да, но я не писал то, что оставляют позади парижские джентльмены, проведя время в борделе. Ни одна из моих девиц не была похожа на кающуюся Магдалину.
— Значит, им повезло: не стоило тебе так часто к ним ходить, — ответила Вероника.
Мужчины расхохотались, и даже позировавшая для Вероники девушка усмехнулась на своем убогом пьедестале. Она сидела, подогнув одну ногу и запустив руки в белокурые волосы, словно расчесывая их после пробуждения. В студии, несмотря на установленный маленький обогреватель, было так холодно, что девушка время от времени начинала дрожать. Вероника даже рисовала в митенках[3].
Пабло подошел, чтобы взглянуть на ее работу. Когда он наклонился поближе к Веронике, на его правый глаз соскользнул темный локон.
— Видишь теперь, что я имею в виду? Идея-то хорошая, но слишком традиционная. На протяжении многих веков художники пишут подобные картины: все одинаковые, без индивидуальности, без души.
— Как думаешь, если я тебе сейчас тресну, смогу ли вскрыть твою башку и увидеть душу?
— Я серьезно, — настаивал молодой человек, не обращая внимания на усмешки приятелей. — Ты выше всего этого… выше академизма старой школы, которого все от тебя ждут. Как же ты собираешься присоединиться к революционному искусству, если не избавишься от этого балласта.
— По правде говоря, я слишком устала, чтобы об этом думать, — Вероника покачала головой, встряхнув спутанными каштановыми кудрями, достигающими талии. — Хотя бы иногда мне хочется писать без какой-либо сверхидеи.
— Дело твое, — ответил он, пожимая плечами. После короткого спора, некоторые предложили пойти что-нибудь выпить в «Проворном кролике»[4], другие посетовали на пустые после вчерашней пьянки карманы, а Пабло напомнил, что сегодня же вечером должен уехать в Барселону. В конце концов, все договорились проводить его на вокзал. Молодой человек похлопал Веронику по плечу и добавил: — Увидимся в следующим году. Постарайся не общаться с англичанами слишком часто, или так и будешь писать банальности.
В ответ Вероника поморщилась, не отводя взгляд от кисти. Когда мужчины, шутя и смеясь, покинули, наконец, студию, Вероника облегченно вздохнула, наверное, впервые за весь день. Удивительно, но с некоторых пор все эти дебаты о том, что современно, а что нет, что является истинным искусством, а что — чем-то незначительным и преходящим, стали навевать на нее невероятную скуку. Когда она, не обращая внимания на советы своего дяди Александра, покинула Оксфорд дабы окунуться с головой в жизнь парижской богемы, то почувствовала, что у нее вот-вот начнется совершенно иная, новая жизнь. Возможность поселиться в старом корабле, расположенном в лабиринтах Монмартра, в