Она даже не могла тешить себя душещипательными воспоминаниями о былых страстях. Прошли годы с тех пор, как она в последний раз провела ночь с Лайнелом дождливым октябрьским днем, вскоре после возвращения из Нового Орлеана. Тогда она притащила его за руку в Адский переулок, чтобы вызвать у него хоть какую-то реакцию. Но взгляд, который бросил Лайнел на раздевшуюся перед ним Веронику, полный отчаяния, боли, ярости, показал девушке, что даже так она не сможет ему помочь. Все, что она могла тогда сделать это уснуть рядом, положив голову Лайнела себе на грудь и закусив губу, чтобы не проклинать во весь голос ту, которая смертельно ранила ее друга.
Сама не зная почему, девушка вдруг вспомнила о Свенгали, своем питомце вороне, который пару месяцев назад погиб, попав под колеса экипажа на Монмартре. Он словно принадлежал другой жизни, в которой Вероника была Вероникой, которая еще не видела разницы в том, что она хотела дать миру и тем, что мир хотел от нее получить. Девушка не сразу заметила, что ее кисть остановилась, стирая контуры розового соска.
— Похоже, на сегодня мы закончили, — недовольно произнесла она.
Не было смысла продолжать работу, когда мысли витают так далеко. Пока модель спускалась с помоста, Вероника собрала рисовальные принадлежности и отнесла их на столик у окна. Сунула кисть в банку с растворителем, рассеянно помешала, глядя на город, окутанный таким густым туманом, что делало его похожим на парилку. С высоты Монмартра, парижские улицы казались бесконечными гирляндами фонарей, цепочками света, напоминающими процессию затерянных душ.
Определенно, настроение у Вероники было мрачнее некуда. Девушка еле сдержала вздох разочарования, стряхивая кисть и обращаясь к модели:
— Ширма в углу, рядом с неиспользованными холстами. На твоем месте я бы пододвинула ее поближе к огню — сейчас так холодно, что ты можешь заболеть.
— В этом нет необходимости, — прозвучал голос с сильным акцентом уроженки севера Англии. — Ты провела столько времени рисуя меня, что знаешь мое тело лучше меня.
Удивленная Вероника повернулась и увидела, что девушка подошла к мольберту. Она по-прежнему была обнажена, по плечам рассыпались волосы цвета патоки. Локоны лежали волнами как после того, как поспишь с заплетенными косичками. Натурщица с улыбкой показала на холст:
— Мне нравится, — произнесла она. — Если честно, я боялась, что ты окажешься из этих современных художников, которые рисуют рот на ухе, а глаза на шее.
— Ты представить себе не можешь, что я готова отдать ради того, чтобы ты повторила свое определение кубизма перед моими коллегами, — рассмеялась Вероника. — Если честно, авангардизм — это не мое.
— Я поняла это после вашего разговора. У вас и правда не сильно много общего, помимо профессии, — ответила девушка. Она направилась к ширме взять блузку и продела руки в длинные рукава. — Надеюсь, ты ни с кем из них не сблизилась по-настоящему. Романтические отношения между художниками были бы сущим кошмаром. Два эго, сражающихся друг с другом!
— Я и сама точнее бы не сказала. Похоже, ты хорошо знаешь этот мир, эээ…
Вероника со стыдом осознала, что не помнит, как зовут натурщицу, а ведь наверняка ей об этом говорили. Девушка улыбнулась.
— Эмбер, — закончила за нее та и протянула руку. — Могу я называть тебя Вероникой?
Рукопожатие было на удивление крепким, почти крестьянским. Вблизи Вероника увидела, что девушка еще красивее, чем казалось на первый взгляд. Голова словно сошла с полотен Боттичелли — волосы точно такого же оттенка темного золота Вероника видела три года назад в галерее Уффици[6], когда ездила с дядей во Флоренцию. Глаза того же цвета и рот, крупный и чувственный, того самого природного красного цвета, который невозможно повторить ни одной помадой. Пока Вероника ее разглядывала, Эмбер наклонилась взять что-то из сумки.
— Можно? — спросила она, показывая кисет с табаком. Вероника кивнула. — Присоединиться не хочешь? Я с обеда не курила, не представляешь как мне это сейчас надо.
— Спасибо, лучше не надо. Париж и так развратил меня более, чем достаточно за эти два года.
— Да ладно тебе, — усмехнулась Эмбер, ловко скручивая сигару. Прикурив от свечи, девушка с наслаждением затянулась. — «Зеленую ведьму»[7] пробовала? Не думаю, что поразвлечься с парой бокалов абсента является смертным грехом. Все парижские художники так делают.
— Меня волнует не столько спасение души, сколько похмелье. Последний раз, когда меня позвали с собой в Бато-Лавуар, я не могла подняться с постели до следующего вечера. Если бы меня тогда увидел мой дядя, то не прислал бы больше ни гроша.
— Ага, значит, ты — девушка из приличной семьи? — веселилась Эмбер. — Паршивая овца, чьим родственникам лишь остается оплачивать ее проказы?
— Можно сказать и так. После смерти отца я жила в Оксфорде с дядюшкой Александром. Он преподает в Магдален-колледже, так что, сама понимаешь, он не из тех, кто оценит богему. Если честно, у нас вообще ничего общего, но это не значит, что я его не люблю. — Вероника помолчала немного и улыбнулась. — Невероятно, но я до сих пор вспоминаю о нем каждый раз, когда делаю нечто, что может показаться ему не женственным. Боюсь, я никогда не стану идеальной племянницей.
— Ох уж эта английская мораль, — ответила Эмбер. — Как мне все это знакомо. Я тоже родилась в Англии, но много лет назад переехала в Париж. Мой отец провел здесь почти всю жизнь, хоть и является уроженцем Йоркшира.
«Йоркшир, — подумала Вероника, — так вот откуда этот акцент». И тут, словно ее вновь настигло влияние дядюшки, она осознала, что разговаривает с едва знакомой женщиной, которая до сих пор сидит перед ней раздетой. Одно дело позирование и совсем другое, вести себя так, будто все в порядке вещей.
Похоже, Эмбер прочла ее мысли, так как начала застегивать блузку и сказала:
— Я как раз собираюсь к нему, чтобы провести вместе последние часы Рождества. Почему бы тебе не пойти со мной, чтобы на время отвлечься от всего этого?
— Что? — изумленно переспросила Вероника. — Присоединиться к тебе