А дед-то старый! Нет, человек он хороший, и работник тоже. Одно слово — мастер. Все его в округе уважали. Только куда ж ему за Сториновым угнаться? Пришлось околоточному шаг сбавить, под старика подстраиваться. То бежали, то ползти начали. А у Марины все внутри дрожало от страха и нетерпения. И думалось: «Вот сейчас, может быть, Елизавета Львовна от сердечного приступа умирает! Если поспешим, можем спасти, а мы еле ноги переставляем».
Но вот дошли, наконец, и Сторинов послал Марину за соседкой, прежде чем замок ломать. Анастасия Петровна распереживалась, сбежала по лестнице, как молодка, хоть была в летах да и дородна. Благо, ключи у нее и в самом деле нашлись. Участковый дверь открыл сам, вошел первым, велев остальным ждать. И вернулся быстро.
— Нет никого в квартире, — бросил досадливо. — Кто у нее часто бывал? Надо бы глянуть, не пропало ли чего.
— Я через день приходила, — ответила Марина.
Вроде бы должен был камень с души свалиться, что ни больной, ни — не приведи Всевышний — покойной Елизавету Львовну не нашли, а только стало еще страшнее. Ну не могла девушка поверить, что Ланская сорвалась невесть куда не предупредив, не извинившись, что нарушает договоренность, никому не поручив присмотреть за Геростратом и цветами.
В доме все было так же, как в последний Маринин визит. Ну, разве что миска кошачья пустой стояла да болотник грустно опустил разлапистые листики — не получил сегодня полива. Девушка не выдержала, на глазах у Никиты Степановича набрала воды в первую попавшуюся чашку и вылила под корни растения. Околоточный только рукой махнул.
Потом она внимательно осмотрела обувной шкафчик в прихожей, убедилась, что старая учительница ушла в легких открытых туфлях — вчера ведь еще солнечно было, даже жарко, это сегодня осень во всей своей дождливой красе развернулась.
— С ней точно что-то случилось! — едва не плакала Марина.
— В больницах ищите. Или в морге, — равнодушно посоветовал Сторинов. — Здесь состава преступления точно нет.
Он легонько подтолкнул девушку в спину, выгоняя из квартиры. Дверь запер и ключи отдал Анастасии Петровне.
— Да вы что, не понимаете?! — взвилась Марина. — У нее сын фельдъегерь, при государыне императрице служит. Да ежели бы что, ему бы первому сообщили, уже здесь был бы. А тут тишина такая. И кот пропал! Наградной импер-кун!
— Ну вот что, барышня, — начал заводиться околоточный. — Вы мне тут страстей на пустом месте не придумывайте! Ни больных, ни покойников, ни следов кражи со взломом в квартире нет. Остальное — не по моей части. Хотите искать невесть кого, невесть где и невесть зачем — это не к полиции, это к частному сыщику. Вон, на Каменистой как раз один такой обосновался. То-то он вам обрадуется!
И, круто развернувшись, пошел прочь.
— Да брось, девонька, — погладила Марину по голове Анастасия Петровна. — Кабы что, уже узнали бы. Это хорошие новости долго идут, а как дрянь какая случается, так тут же языки длинные по ушам разносят. Небось, и вправду Елизавета Львовна к сыну подалась. Может, известие какое получила, вот и сорвалась. Ты это… как цветы-то ее поливать, знаешь?
— Она мне показывала, но боюсь, не все помню, — Марина тряхнула головой, стараясь не расплакаться от злости.
Околоточного хотелось прибить. На худой конец, дать в морду. И почему барышням так вести себя не полагается? И папа уехал…
— Ну хоть как-то. На вот, возьми тогда ключи. Уж тебе-то она точно доверяет. Заходи, присмотри за цветочками. А то, может, и котейко ее вернется. Коты ж, они такие, загулять могут только так.
— Спасибо, — выдохнула девушка. — Зайду завтра обязательно.
Дома было тихо и пусто. Оно и понятно: мама в библиотеке, Ванька, брат младший, небось, как из гимназии вернулся, так и умчался без присмотра. Ему только дай с дружками полоботрясничать. Марина пожалела, что не застала Анфису. Молодая, подвижная, спорая женщина прибирала и готовила у них в понедельник, среду и пятницу, надолго не задерживалась, еще несколько семей обслуживала, к троим, а то и к четверым успевала за день. Вчера она как раз должна была быть у Елизаветы Львовны. Вот бы спросить, видела ли. А где сейчас эту неугомонную искать, Марина представления не имела.
В комнате ждали учебники, нужно было на завтра почитать землеописание, выучить новые слова иглитанского языка, разобраться с физикой. Хорошо хоть задач не задали. Об истории Марина даже не вспомнила — и так знала. Но вместо того, чтобы сесть заниматься, она выдвинула самый нижний ящик письменного стола. В нем хранились старые альбомы с детскими еще рисунками и прочая тому подобная сентиментальная чепуха, которую маменька запрещала выбрасывать, хоть никогда и не пересматривала. Там, в глубине, под всем этим давно не интересным хламом, Марина сберегала свою главную тайну — дневник. Ему она поверяла самые сокровенные мысли и чувства — страхи и радости, обиды и победы.
«Мне не верят! Не верят! — писала Марина, и почерк ее, всегда каллиграфический, сейчас казался прыгающим и неровным. — Этот тупой околоточный не нашел состава преступления! А Елизавета Львовна — пропала! Не могла она уйти, не предупредив никого. Просто не могла!..»
Не выдержав переполнявших ее эмоций, девушка расплакалась. Оросив слезами, страницы дневника, она все же взяла себя в руки и занялась уроками. Но вот и они были сделаны. Заглянул брат, спросил, как дела, но Марина лишь отмахнулась. Потом пришла с работы матушка и изобразила такую усталость, что всякое желание говорить с ней пропало. Поужинав и повелительным жестом разогнав детей по комнатам, она и сама отправилась в кровать. С очередным романом.
А Марине не спалось. Прижавшись лбом к холодному стеклу, девушка всматривалась сквозь дождевые струи в темные окна квартиры Елизаветы Львовны. И тут знакомая тень мелькнула под фонарем. Таким огромным мог быть лишь один кот.
— Герострат… — прошептала Марина. — Герочка!
Плохо понимая, что делает, она, как была, в халате и тапочках, выскочила сначала в парадное, а затем и во двор.
— Герочка!
Кот, уже готовый перелететь через огороженный палисадник, чтобы попасть в форточку родной квартиры, остановился. Повел ушами, повернул голову. Увидев Марину, он помчался к ней гигантскими прыжками, врезался в ноги, едва не повалив, отчаянно замяукал.
— Герочка! —