— Возможно. Но это не вяжется с тем, как он написал свой ответ. Там не было неуверенности. Там была чёткость, логика, уверенность в собственных выводах. Человек, который так пишет, не боится соревнований.
— Тогда что?
— Не знаю. Пока не знаю.
Я открыл форму ответа и начал печатать:
'Уважаемый Денис.
Жаль слышать о Ваших обстоятельствах. Но обстоятельства имеют свойство меняться.
Моё предложение остаётся в силе. Ваше место в финале будет ждать Вас до самого последнего дня. Если что-то изменится — просто напишите. Мы найдём решение.
Талант вроде Вашего не должен пропадать в провинции. Подумайте об этом.
С уважением, Мастер Илья Разумовский'.
Я перечитал написанное, кивнул сам себе и нажал «Отправить».
Посмотрим, что он ответит на это. Если откажется снова — значит, дело серьёзнее, чем я думал. И тогда, возможно, придётся копнуть глубже.
Я не собирался упускать этот талант. Не после того, что увидел в его письме.
К вечеру я устал от бумаг. Эта волокита вообще не мое. Лучше двенадцатичасовую операцию на сердце провести, честное слово.
Письма, заявки, отчёты, протоколы — всё это сливалось в бесконечный поток слов и цифр, от которого рябило в глазах. Нужен был перерыв. Остро необходимо размяться, подышать свежим воздухом, увидеть что-то кроме четырёх стен моего «штаба».
И я знал, куда пойти.
Новое крыло больницы — будущий Диагностический центр — находилось в пяти минутах ходьбы от главного корпуса. Переход между ними уже был построен и готов — застеклённая галерея, соединяющая старое и новое. Я шёл по ней и чувствовал, как меняется атмосфера.
Старый корпус пах антисептиком, хлоркой и чем-то неуловимо больничным. Привычный запах, который въелся в мою память. Запах работы. А еще жизни и смерти.
Новое крыло пахло краской, штукатуркой и свежим деревом. Звуки тоже были другими — не писк мониторов и голоса медсестёр, а стук молотков, жужжание дрелей, крики рабочих. Строительный хаос, который скоро превратится в порядок.
Я вошёл внутрь.
Холл был почти готов. Светлые стены, большие окна, современное освещение. Рабочие расставляли мебель — стойку регистратуры, диваны для ожидания, информационные панели. Один из них, увидев меня, кивнул и вернулся к работе. Здесь к моим визитам уже привыкли.
Я прошёл дальше, по коридорам, которые скоро наполнятся пациентами и персоналом.
Кабинеты лекарей — пока пустые, с голыми стенами и окнами без штор. Процедурные — уже с установленным оборудованием, которое ждало первого включения. Лаборатория — сердце будущего центра — с рядами анализаторов, центрифуг, микроскопов.
И, наконец, комната, которую я ждал больше всего.
МРТ-кабинет.
Огромная машина — белая, гладкая, похожая на космический корабль из фантастического фильма — стояла в центре помещения, окружённая проводами и трубками. Техники заканчивали калибровку, проверяли показания приборов, что-то записывали в планшеты.
Я стоял на пороге и смотрел.
Это будет моё. Мой центр. Моя команда. Моё место в этом мире.
— Ой, — голос Фырка был непривычно тихим. — Ты сейчас выглядишь как ребёнок перед витриной с игрушками. Влюблённый ребёнок.
— Это не игрушки, Фырк. Это инструменты. Инструменты, которые спасут сотни жизней.
— Я знаю. Поэтому и говорю — ты влюблён. Влюблён в своё дело. Это… — он помолчал, — это хорошо, наверное. Хотя и немного пугает.
Я усмехнулся и двинулся дальше.
В голове крутились мысли — практические, организационные. Юридические аспекты.
По законам Империи, подавать заявку на регистрацию медицинского учреждения можно только после полной готовности помещения. С обычной бюрократией мы бы открылись через год, не раньше. Согласования, проверки, комиссии — бесконечная карусель.
Но у барона всё схвачено. Связи, деньги, влияние. Он обещал, что регистрация займёт месяц. Максимум — полтора. И я ему верил.
А значит, пора действовать.
Рядовых сотрудников — медсестёр, лаборантов, регистраторов — найдёт отдел кадров. Это рутина, это стандартные вакансии, это люди, которых можно нанять по объявлению.
Но свою команду — ядро центра, костяк — я должен набрать сам. Лучших диагностов Империи. Лучших лекарей. Людей, которые думают так же, как я. Которые видят то, что другие упускают. Которые не боятся задавать неудобные вопросы и искать неочевидные ответы.
И Турнир — единственный способ их найти. Дни слились в один непрерывный поток работы.
Утро — разбор писем в «штабе». Сотни ответов на загадку «Мнимая анемия», которые нужно было прочитать, оценить, отсортировать. Большинство — в мусор. Стандартные, шаблонные, скучные. Но изредка попадались жемчужины — люди, которые думали, а не просто вспоминали учебники.
Ответа от Дениса Грача так и не было. Молчание.
День — операционная. Плановые операции, которые никто не отменял. Я ассистировал Шаповалову на сложной резекции желудка, потом сам провёл пару несложных вмешательств, обучая «хомяков». Семён прогрессировал с каждым днём — его руки становились всё увереннее, движения — всё точнее.
Вечер — обходы. Пациенты, которые ждали моего внимания.
Бореньку выписали на пятый день. Он стоял у выхода из отделения — здоровый, румяный, смущённый — и крепко жал мне руку.
— Спасибо, лекарь, — его голос был хриплым от эмоций. — За всё. За жизнь.
— Берегите себя, Борис Иванович. И больше никаких драк.
— Никаких, — он кивнул. — Обещаю. Если что понадобится — вы только скажите. Я всё сделаю.
Владислава выписали на седьмой день — под наблюдение психиатра и эндокринолога. Он выглядел другим человеком — тихим, задумчивым, лишённым той самоуверенности, которая раньше била из него ключом. Может, это и к лучшему.
— Я был дураком, — сказал он мне на прощание. — Спасибо, что не дали мне умереть от собственной глупости.
— Не благодарите. Просто больше не делайте глупостей.
Яну Смирнову забрали родители. Она уезжала домой — молодая девушка с пустыми глазами. Я смотрел ей вслед, чувствуя знакомый укол бессилия.
Её разум — выжженная земля. Пепелище, на котором ничего не растёт. Я не знал, как это исправить. Пока не знал.
— Двуногий, — голос Фырка был тихим. — Ты не можешь спасти всех.
Знаю. Но это не значит, что нужно переставать пытаться.
И отец Вероники — всё ещё в реанимации, но с каждым днём лучше. Показатели стабилизировались, сознание прояснялось. Чёрная дыра в его разуме — та, что осталась после паразита — медленно затягивалась.
Я стоял у его постели вместе с Вероникой, держа её за руку.
— Он так долго не приходит в себя… — прошептала она, глядя на бледное лицо отца.
— Паразит оставил после себя «чёрную дыру» в его нейронных связях, — объяснил я мягко. — Она затягивается, но на это нужно время. Мозг — не печень, он не регенерирует за неделю. Но остальные показатели в норме. Я считаю, что