всего, я начинаю светиться ещё больше. День проходит в делах — я отвечаю на письма клиентов, правлю эскизы, учусь на курсах, где ментор хвалит мой подход к UI. Я вспоминаю школьные годы, как пряталась за учебниками, рисуя в тетрадях, мечтая о большом. Учительница по рисованию всегда хвалил мои работы, но однажды, разглядывая мои каракули на полях учебника, вздохнула: "Ты слишком талантлива, чтобы прятаться" — и эти слова запали мне в душу, как семечко. После уроков я бежала в пустой кабинет ИЗО, где под её руководством смешивала краски, пытаясь поймать ускользающее вдохновение. Иногда она оставляла на моей парте открытки с репродукциями Ван Гога или Климта — "Чтобы мир казался больше", — шептала записка на обороте. Теперь, спустя годы, я понимаю: именно тогда, между скучными формулами и запрещёнными скетчами, во мне проснулась та самая жажда создавать, что ведёт меня до сих пор. Вечер приходит с предвкушением, и я готовлюсь к свиданию с Алексом, чувствуя, как бабочки порхают в животе. Я надеваю платье цвета ночи, оно обнимает талию, как любовник. Я выбираю дерзкий графический мейк — четкие линии, контраст, вызов. Черная подводка вычерчивает резкие стрелки, будто они рвутся за пределы век, а серебристый шиммер на внутренних уголках глаз бросает холодные блики, как лезвие. Я крашу губы алой помадой, которая кричит "я здесь", и надеваю серьги-кольца, которые блестят, как его глаза. Я смотрю в зеркало, хмыкая: "Сегодня я не соблазняю — я повелеваю." Алекс забирает меня, и мы идём в ресторан на Патриарших, где огни мигают, как звёзды, а воздух пахнет вином, можжевельником и возможностями. Он в рубашке, которая обнимает плечи, и я ржу, когда он говорит: "Королева, ты затмила Москву." Я тыкаю его в бок, отвечая: "Спасатель, не заливай, веди к вину." Мы садимся у окна, заказываем ризотто с трюфелем и пино гриджо, и болтаем, как будто мир — только наш. Я рассказываю про звонок родителям, про папину помощь с рабочими, и он слушает, его глаза — как море, тёплые, глубокие, как будто видят мою душу. Он делится, как скучает по волнам, но Москва со мной — его новый океан. Мы смеёмся, когда он проливает вино на салфетку, и я хихикаю: "Сёрфер, ты безнадёжен." Наши руки сплетаются, и я чувствую, как его тепло — как костёр, который греет, но не жжёт. Это женская сила — любить, не теряя себя, и я открываюсь, не боясь. Внезапно Алекс замолкает, его улыбка становится хитрой, и он достаёт из кармана конверт. "Звезда, у меня кое-что для тебя," — говорит он, и я морщу нос: "Спасатель, если это счёт, я пас." Он ржёт, вручает мне конверт, и я открываю его, чувствуя, как сердце замирает. Внутри — два билета в Португалию, на следующий месяц, в Лиссабон, где волны, как его душа, и улицы, как мои эскизы — узкие, цветные, живые. "Анна, поедем вместе," — говорит он. "Для твоей студии, для вдохновения, для нас." Я ахаю, слёзы щиплют глаза, но я смеюсь, бросаюсь к нему через стол, целуя, не замечая официантов, которые принесли ещё вина." "Ты сумасшедший!" — кричу я, и он шепчет: "Для тебя, звезда." Это не просто билеты — это шаг, обещание, приключение, и я чувствую, как крылья растут. Мы болтаем о Португалии — о море, где он будет учить меня сёрфингу, о кафе, где мы будем пить кофе, о прогулках, где я буду рисовать. Я представляю, как Лиссабон вдохновит "#АннаДизайн" — цвета, текстуры, жизнь, — и как мы с Алексом будем ближе, как волны, которые сливаются. Я думаю: "Если он окажется психопатом, я официально клянусь стать монашкой." Михаил — пепел, и ветер уже давно развеял его след. Его фальшивые «ты слишком» — не моя тяжесть, а его ограниченность. Меня, увы, не согнёшь под «удобную» — ни под ласковую жену, ни под образцовую мать, пока я сама не решу, хочу ли этого. Я хочу ветра в волосах, холсты в краске, студию с большими окнами. Хочу ночей без оправданий и утра без «ты должна». Я — это я. И этого более чем достаточно. Квартира — мой тихий остров, где персиковые стены смягчают даже московские сумерки. Я скольжу внутрь на каблуках, мы падаем с ним на диван. Платье сползает с плеч, браслеты звенят в такт смеху, который я не могу сдержать, потому что Алекс насмешил меня. Я — не просто женщина, я — стихия. Мои мечты — не списки, а карты: студия, Лена, Португалия, он… И где-то между ними — я, такая лёгкая, что готова взлететь.
Утро в квартире ощущается так, будто каждый луч солнца здесь только мой. Сейчас я сижу, перебирая браслет с бусиной — он называл меня своим океаном, и я чувствую, как это звучит в такт сердцу. Я звоню Лене, чтобы поделиться восторгом о Португалии, вечером поговорю с Алексом о знакомстве с родителями, а днём еду с папой и его рабочими начинать ремонт. Я вдыхаю этот день, как аромат счастья, и улыбаюсь себе в отражении. «Анна, ты — огонь». И мир уже готов согреться.
Утренний свет льётся сквозь окна кофейни, лаская лицо, пока я скольжу между столиков с лёгкостью. На мне — белая рубашка, мягко ниспадающая на джинсы, будто вторя моей непринуждённости. Серьги-луны покачиваются в такт шагам, напоминая, что даже небо когда-то было мечтой. Официант ставит передо мной лавандовый латте с пенкой, как облако, и тарелку с круассаном — хрустящим, с каплей мёда на золотистой корочке. Я откусываю, закрывая глаза: маслянистая сладость тает на языке, а кофе обволакивает теплом. Этот момент — только мой. В блокноте на столе — эскизы будущей студии, ведь сегодня первая встреча с подрядчиками, я заряжаюсь. Потому что через час начнётся моя новая жизнь — с молотками и краской, рядом телефон светится сообщением: «Когда покажешь мне Португалию?» Я улыбаюсь, оставляя на чашке след розовой помады. Мой завтрак — не просто еда. Это тихий праздник себя. Я звоню Лене, отпивая кофе, и смотрю на неоновую вывеску кофейни, думая, что хочу в студию, примерно такую же." Она отвечает, её голос — как вино, тёплый и искристый, и я выпаливаю: "Лен, Алекс подарил билеты в Португалию! Лиссабон, море, улицы, как мои эскизы!" Она визжит: "Звезда, это твой рай! Давай подробности!" Я ржу, описывая, как он вручил
