Вечером я звоню Алексу, готовясь к встрече. Я говорю: "Спасатель, я хочу познакомить тебя с родителями. Они должны знать моего сёрфера." Он замолкает, и я слышу улыбку в его голосе: "Королева, это серьёзно. Я готов, только предупреди их, что мой русский иногда тонет в океане акцента.." Я ржу: "Папа будет твоим переводчиком, а мама… мама уже спрашивала, правда ли у тебя глаза «как на той фотографии с маяком."
Мы болтаем о встрече, и я делюсь, как папа помогает с ремонтом, как Лена визжала про Португалию. Он говорит: "Твоя семья — как волны, Анна, они несут тебя." Я чувствую, как это — шаг, как билеты, как студия. Наши отношения — не просто искры, это море, которое уносит, но не топит. Я вспоминаю, как он обнимал меня в Москве, шепча "ты звезда", и я открывалась, не боясь. Это женская сила — любить, оставаясь собой, и я горжусь, что выбрала его. Я принимаю душ, выходя, надеваю платье цвета леса, которое струится, как река. Алые губы, серьги-луны и взгляд, в котором плещется вызов. Я поворачиваю голову перед зеркалом, ловя блики на скулах: "Ну что, богиня, покажем им сегодня магию?"
Бар на Красном Октябре — наш храм. Здесь стены помнят наши поцелуи под мерцанием неоновых звёзд, а воздух горчит джином и обещаниями. Алекс встречает меня у стойки — его рубашка льнёт к плечам, а глаза горят ярче вывесок за окном. "Королева, ты мой магнитный север", — говорит он, целуя мою ладонь. Я тыкаю его в бок: "Спасатель, если не закажешь мохито через три секунды — твой маяк гаснет".
Лёд звенит в бокалах, как наши смешки. Он рассказывает про пляж в Назаре, где волны «целуют небо», а я рисую в воздухе контуры будущих скетчей: "Представляешь, как я буду падать с доски? Зато у тебя будет повод меня ловить". Мы выходим из бара, и московский ветер врывается в наши волосы, но нам уже не до него. Алекс прижимает меня к кирпичной стене, его руки — как якоря, а губы пахнут лаймом и мятой. "Ты знаешь, что делаешь со мной?" — шепчет он, и я чувствую, как его голос дрожит — не от холода, а от желания. Его губы прижимаются к моему виску: "Ты и так горишь ярче любого костра". Бармен кашляет, но нам плевать — мы уже танцуем под музыку, которую слышим только вдвоём. Его руки на моей талии, мои пальцы в его волосах, а где-то между нами — билеты в Лиссабон и вся жизнь, что ждёт. Это не просто свидание. Это ритуал — два сердца, два упрямых характера и море, которое нас не отпустит. Мы выходим из бара, и московский ветер врывается в наши волосы, но нам уже не до него. Алекс прижимает меня к кирпичной стене, его руки — как якоря, а губы пахнут лаймом и мятой. "Ты знаешь, что делаешь со мной?" — шепчет он, и я чувствую, как его голос дрожит — не от холода, а от желания. "Я сведу тебя с ума в Португалии", — дышу я ему в губы, чувствуя, как он напрягается. Мы не замечаем, как оказываемся у его машины, как заднее сиденье превращается в наш временный остров. Это — ярость двух людей, которые знают: завтра будет семья, студия, ответственность… но сейчас — только это. Только его руки, раздвигающие мои бёдра, только мои ногти, оставляющие следы на его плечах, и шёпот: "Ты мой океан. И я тону".
Мечта сбылась
Утро в Сокольниках начинается с золотистых лучей, пробивающихся сквозь лёгкие шторы моей квартиры. Воздух насыщен густым ароматом свежесмолотого кофе — Алекс сварил его в медной турке, как научил его дед. Лавандовые свечи на дубовой полке уже догорают, оставляя лёгкий, успокаивающий шлейф. Папа с