Я повернулась и пошла прочь. В сторону своего района, своей закусочной, своей комнаты с запахом плесени. И впервые за все это время я не плакала. Во мне не было слез. Была только усталость. Бесконечная, костная усталость.
Дно, на которое я рухнула, оказалось не острым, не травмирующим. Оно было мягким, вязким и бесконечно глубоким. Как болото. Оно не убивало сразу. Оно медленно засасывало, лишая сил, желаний, памяти о том, каково это — быть на твердой земле. Я мыла посуду, спала, ела дешевую лапшу, снова шла на работу. Дни сливались в одно серое, безвкусное пятно.
Иногда по ночам, когда в закусочной стихал гам и я оставалась одна с горами грязной посуды, я ловила себя на мысли о Викторе. Не о его прикосновениях, не о его губах. О его словах. О тех уроках, что он мне преподал. «Сила — в умении выдержать». «Контролируй каждый миллиметр своего тела». «Ничего не бывает чистым». Он подготовил меня к этому. К дну. К одиночеству. К выживанию. Он, сам того не зная, дал мне инструменты, чтобы не сойти с ума здесь, в этом аду повседневности. Его голос в моей голове стал моим единственным спутником. Ирония судьбы была абсолютной: мой мучитель и соблазнитель оказался единственным, кто по-настоящему подготовил меня к жизни. Настоящей жизни. Без иллюзий.
Прошло около месяца. Однажды тетя Люда, отсчитывая мне деньги после смены, крякнула и сказала:
— Девка, а ты держишься. Многие сваливают отсюда через неделю. А ты — вон какая тряпка, а работаешь.
— Мне некуда сваливать, — честно ответила я.
— Чую, — она кивнула. — Беда у тебя. Большая. Не пьешь, не колешься — уже хорошо. Держись. Авось, выкарабкаешься.
«Выкарабкаешься». Куда? На какую землю? У меня больше не было земли. Было только это болото.
Но в ту ночь, возвращаясь на рассвете и глядя на свое бледное отражение в темном витринном стекле, я вдруг увидела не просто тень. Я увидела очертания. Лицо. Свое лицо. Оно было другим. Не мягким и округлым, как раньше. Скулы проступили резче, взгляд из-под опущенных век стал пристальным, внимательным. В нем не было прежнего испуга или наивности. Был холод. Тот самый холод, который я видела в глазах Виктора. Холод выжившего.
Я не выкарабкалась. Я адаптировалась. Я стала частью дна. И в этой адаптации, в этом превращении в другое существо, была своя, горькая победа. Я была жива. Несмотря ни на что. И эта жизнь, уродливая и серая, принадлежала только мне. Никому больше.
Я потрогала пальцами свое отражение в стекле. Холодное, твердое, настоящее.
— Ну что, — прошептала я своему отражению. — Посмотрим, что из нас выйдет.
И пошла дальше, в наступающее утро, одинокая, сильная и абсолютно свободная в своем падении. Дно оказалось не концом. Оно оказалось новой точкой отсчета. И с этой точки только одна дорога — наверх. Пусть даже наверх из бездны — это всего-навсего уровень чуть менее густой грязи. Но это было движение. И оно было моим.
Глава 21. Испытание на прочность
Жизнь на дне обрела свои ритмы, свои маркеры. Утро начиналось не с будильника, а с того момента, как сквозь грязное стекло окна в комнате пробивался тусклый, пыльный свет, не способный разогнать сырой полумрак. Потом — чай, заваренный в жестяной кружке, едва теплый. Потом — долгие часы мертвого времени до вечерней смены. Я читала потрепанные книги, купленные за копейки на развале, или просто смотрела в потолок, слушая, как за стеной сосед-алкаш бредит или рыдает. Иногда я выходила гулять — не для удовольствия, а чтобы тело не закостенело окончательно. Я ходила по задворкам, промзонам, пустырям. Местам, где меня не могли увидеть те, кто знал прежнюю Алису.
Я почти не думала о прошлом. Оно стало похоже на чужой, очень тяжелый и неприятный сон. Попытки анализировать, искать причины, винить себя или его — Виктора — приводили только к тупой, беспомощной боли. Мой мозг, в конце концов, научился защищаться: когда мысли начинали ползти в опасном направлении, я вставала и шла мыть пол в своей каморке, скребла застарелые пятна на столе, считала щели в линолеуме. Физическая активность глушила ментальную.
Работа в закусочной оставалась якорем. Грязная, унизительная, но дающая четкие рамки и крошечную, но гарантированную сумму в конце смены. Тетя Люда перестала смотреть на меня как на призрак и начала иногда бросать что-то вроде разговора.
— Опять не ешь нормально. На сухомятке скиснешь.
— Не голодно.
— Говоришь, как робот. Денег на еду нет? Я могу аванс…
— Нет. Спасибо.
Я отказывалась от любой помощи, которая могла бы создать хоть какую-то связь, долг. Я научилась этому у лучшего учителя. Долги — это капкан. Я была свободна. И одиночество было ценой этой свободы.
Однажды ночью, когда я, сгорбившись, драила раковину в углу кухни, в закусочную вошла компания — трое мужчин, от которых сразу потянуло дорогим, но уже выветренным алкоголем и агрессией праздного богатства. Они уселись за столик у входа, громко требуя меню, которого здесь отродясь не было. Тетя Люда, нахмурившись, пошла к ним. Я видела их спины, слышала смешки. Один из них, с широкими плечами и коротко стриженным затылком, обернулся, скользнув взглядом по помещению. Его взгляд на секунду задержался на мне, согнутой над тазом с мыльной пеной. Я тут же опустила глаза, инстинктивно съежилась, стараясь стать еще незаметнее. Но было поздно.
Я услышала, как он сказал что-то приглушенное своим спутникам. Потом громче, уже обращаясь к Люде:
— А что у вас тут, моет посуду… знакомое лицо.
Меня пронзила ледяная игла. Я продолжала тереть тарелку, но пальцы онемели.
— Не знаю, не знаю, — отмахнулась Люда. — Девушка тихая, работает.
— Да? — мужчина встал и медленно направился ко мне. Его шаги по линолеуму звучали гулко. Я чувствовала, как его взгляд буравит мне спину. Он остановился в метре. От него пахло коньяком и дорогим парфюмом, смешанным с потом. — Эй, чистильщица. Обернись-ка.
Я замерла. Вариантов не было. Я медленно выпрямилась, вытерла руки о грязный фартук и повернулась, глядя куда-то в район его груди. На