От Кати сообщения были полны паники и беспокойства: «Алис, ты где? Макс врывался сюда, был страшный скандал, он все крушил, искал тебя! Он говорит какие-то ужасные вещи! Позвони мне, ради Бога! Ты жива?» Потом тон стал осторожнее: «Алиса… мне позвонил Виктор Федоров. Он сказал, что ты… что у тебя проблемы и ты нуждаешься в деньгах, и что ты больше не вернешься в общагу. Он передал тебе твои вещи, я собрала. Что происходит? Это правда?»
Значит, он позаботился и об этом. Выдал официальную версию: девушка сошла с дистанции, связалась с дурной компанией, попрошайничает, не беспокоить. Аккуратно, чисто, без шансов на возвращение. Он вычеркивал меня из всех повествований, оставляя лишь короткую, позорную сноску.
Я не ответила никому. Я вынула сим-карту, сломала ее пополам и выбросила в урну на улице. Теперь у меня не было номера. Я была призраком по-настоящему.
На пятый день деньги стали подходить к концу. Нужно было думать о работе. Но куда я могла пойти? В мою старую кофейню? Макс знал это место. Он мог прийти. Или прислать кого-то. Мысль о его возможном появлении, о его взгляде, полном ненависти и презрения, заставляла меня физически содрогаться. Нет, не туда.
Я бродила по улицам в районе вокзала, где кипела дешевая, серая жизнь, не требующая паспортов и вопросов. Я увидела объявление в замызганном окне закусочной: «Требуется посудомойка/уборщица. Посменно». Зарплата — гроши, но их хватило бы на комнату в общежитии еще более убогом, чем мое прежнее, и на еду. Работать пришлось бы по ночам. Это было идеально. Ночью меньше людей, меньше шансов быть узнанной.
Хозяйка, полная, усталая женщина лет пятидесяти с вечными синяками под глазами, звали ее тетя Люда, посмотрела на меня без особого интереса.
— Документы есть?
— Паспорт есть, — сказала я. Трудовая была чиста — я официально нигде не работала, только подрабатывала неофициально.
— Больничный не плачу, прогулы — увольнение. График сутки через трое, с десяти вечера до десяти утра. Моешь посуду, моешь полы в зале и в сортире, выносишь мусор. Плачу в день выхода. Согласна?
— Согласна.
— С завтрашнего дня начинаешь. Придешь в девять сорок, покажу, где что.
Я кивнула. Так просто. Никаких собеседований, никаких вопросов о прошлом, о целях. Ты — тело, способное держать в руках губку и швабру. Твоя история никого не интересует. В этом была своя, горькая свобода.
На первую смену я пришла в старой черной толстовке и таких же черных спортивных штанах, купленных на последние деньги в секонд-хенде. Черный стал моим цветом. Цветом траура по Алисе Соколовой, студентке, невесте, хорошей девочке. Цветом невидимости.
Работа была адской. Горы жирных тарелок, сковородок, покрытых пригоревшим маслом. Пол в туалете, который к полуночи превращался в болото. Постоянный запах старого жира, хлорки и человеческого пота. Руки от горячей воды и химии краснели, покрывались трещинами. Спину ломило от постоянной сгорбленной позы над раковиной. Но в этом был странный, почти медитативный покой. Не нужно было думать. Только делать. Скребок, губка, струя воды, стопка чистых тарелок. Монотонность движений убаюкивала боль, заглушала голоса в голове.
Клиенты закусочной — таксисты, мелкие торговцы с соседнего рынка, опустившиеся алкаши, ночные барышни с потухшими глазами — видели во мне часть интерьера. Невидимую рабыню. Иногда кто-то отпускал похабную шутку, тыкал пальцем. Я не реагировала. Просто продолжала мыть. Мое безразличие обжигало их сильнее, чем любая грубость в ответ, и они отставали.
Тетя Люда оказалась не злой. Суровой, да. Но однажды, под утро, когда я, обессиленная, протирала последний стол, она поставила передо мной кружку с чаем и бутерброд с колбасой.
— Жри. Вид у тебя, как у покойника. Не помрешь тут на мне.
Я пробормотала спасибо и проглотила еду, почти не чувствуя вкуса. Это был первый акт человеческой, не требующей ничего взамен, доброты за долгое время. От этого в горле встал ком.
Я сняла угол в коммуналке в старом, разваливающемся доме. Моими соседями были такие же потерянные души — алкозник, вечно находящийся в запое, и пожилая женщина с кошками, которая разговаривала сама с собой. Комната была крошечной, с одним окном во двор-колодец, пропахшим плесенью и тлением. Но это было мое. Моя клетка. Моя берлога. Здесь меня никто не искал.
Ночью, возвращаясь с работы на рассвете, я иногда позволяла себе долгую дорогу через центр. Проходила мимо сияющих витрин, мимо того самого ресторана, где когда-то поскользнулась. Мимо его дома. Я не останавливалась. Просто шла, сгорбившись, в своих черных одеждах, и смотрела на эти маяки другой жизни, в которой я когда-то была посторонней, потом пленницей, а теперь стала призраком.
Я думала о нем. О Викторе. Что с ним? Исполнил ли он свою часть «сделки»? Удалился ли из жизни сына? Уехал? Или они как-то… выяснили отношения? Мысль о том, что они могут помириться, построив свою мужскую солидарность на костях моего характера, была невыносима. Но более невыносимой была мысль, что Макс так и останется с этой раной, с этой ненавистью к отцу. Парадоксальным образом, я не желала зла ни тому, ни другому. Я просто хотела, чтобы боль прекратилась. Для всех.
Однажды, это было уже через пару недель моей новой жизни, я увидела его. Не Виктора. Макса. Он выходил из дорогого клуба недалеко от того самого яхт-клуба. Он был не один. С ним была девушка. Высокая, стройная, с идеальной укладкой и холодной, модельной внешностью. Она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее тем же восхищенным, немного наивным взглядом, которым когда-то смотрел на меня. Но в этом взгляде теперь была иная глубина — что-то жесткое, надломленное. Он выглядел старше. И грубее. Как будто его мягкую сердцевину выскоблили и заменили на горькую, обожженную глину.
Я замерла в тени подъезда, в двадцати метрах от него. Сердце не заколотилось, не ушло в пятки. Оно просто тяжело, глухо качнулось в груди, как маятник в старой, остановившейся башне. Я смотрела, как он помогает той девушке сесть в такси, как на прощание целует ее в щеку. Он был жив. Он двигался дальше. Без меня.
В этот момент я поняла самую страшную